Театральные подмостки (СИ)

Потихоньку я стал подмечать всякие странности тустороннего мира. Тут с сознанием вообще полная неразбериха. Какое-то оно рваное, кусками, не такое, как в земной жизни. И со временем странности. Прохаживаешься, бывало, по сцене, и вдруг в мгновение ока идёшь уже между рядами кресел или ещё где-нибудь. От этого и всякие провалы в памяти, странности. Вокруг частенько что-то меняется. Одни декорации пропадают, другие -- появляются. То фортепьяно возникнет, то мебелишко для спектаклей. Однажды на кровати посчастливилось полежать. Простенькая такая постель, но всё же матрас и подушка, и одеяло стёганое. Часа три повалялся, а потом чувствую -- уже на полу. Кровати нет и в помине, а когда успел упасть -- непонятно. В общем, такие вот странности.

Есть и спать совсем не хочется, а всё думы, думы одолевают. Перебираешь свою житёшку, копаешься в ней, выискивая там хоть какую светлую зернинку, а в глаза только дрянь всякая лезет, наперерез правда напирает с вилами. Отмахиваешься и стараешься разговаривать вслух. А главное, ежесекундно невыносимая тоска гложет по маме и отцу, по родным и друзьям, даже по тем, к кому в жизни особой душевной привязки не было. А ещё у меня в голове почему-то постоянно вертелось стихотворение нашего великого русского немца Афанасия Афанасьевича Фета:

"Жизнь пронеслась без явного следа.

Душа рвалась -- кто скажет мне куда?

С какой заране избранною целью?"

И стихотворение Евгения Евтушенко:

"О, кто-нибудь, приди, нарушь..."

Ко всем бедам злил меня этот дурацкий костюм лицеиста. Но что поделаешь, другой одежды не было.

Уже на второй день включил я весь свет в театре, какой только можно, и, выхаживая по сцене и вдоль рядов, кричал, ругался, шутил сквозь слёзы, грозя кулаком неведомо кому. Словом, резвился от скуки и тоски на полную катушку. Эх, знал бы, что помру, я бы хоть шерсти с собой взял, что ли. Научился бы вязать, всё веселее. Или книжек каких. Сидел бы тихо и не гневил Бога.

Иной раз, когда закрывал глаза, мне чудилось, что на сцене идёт спектакль или репетиция. Я ясно слышал аплодисменты и смех в зале, реплики актёров, голоса режиссёра и других служащих театра. И это было настолько отчётливо и громко, как будто кто-то совсем рядом, только руку протяни. Но едва я открывал глаза, и враз всё смолкало. И опять нависала давящая, умопомрачительная тишина.

На третий день у меня нервы не выдержали. Начал я крушить всё направо и налево. Сколько-то минут буйствовал, ярился, а когда выдохся и присел передохнуть, глядь, всё обратно восстановилось.

Примерно через неделю случилось забавное событие. Я, как обычно, прохаживался в зрительном зале, размышляя о коварной судьбине своей, о столь трагической кончине, выпавшей на мою долю, о таинственной незнакомке и о вдовушке Лере. И так утомился от дум тяжких, что задремал, -- ещё одна странность здешнего мира: внезапно меркнет сознание и резко охватывает сонливость даже во время ходьбы, спишь и не падаешь.

Так вот, вижу во сне комнатушку со свечами, а в ней Александр Сергеевич Пушкин с бешеной скоростью печатает на ноутбуке стихи. Я, естественно, потрясён, смотрю как заворожённый, застрявши в дверях с канделябром в руках. Александр Сергеевич не обращает на меня никакого внимания, но звук щёлкающих клавиш всё сильнее и сильней... И вот я уже слышу сквозь дрёму цокот копыт. Сон как рукой сняло. Я открываю глаза и вижу, что на сцене стоит бричка девятнадцатого века, запряженная тройкой вороных коней. Извозчик на облучке, одетый по тому времени, мужик с окладистой седой бородой. А в бричке сидят трое... Я не мог их не узнать: это были Н.В.Гоголь, А.Н.Островский и А.П.Чехов. Они о чём-то тихо друг с другом переговаривались, а меня как будто вовсе не замечали. Я настолько был потрясён, что у меня дух перехватило. Я стоял как оглушённый и смотрел, смотрел... И вдруг извозчик потянул вожжи, понукая лошадей, и тройка резко повернула в зрительный зал, прямо на меня, и кони поскакали по воздуху. В последний момент, когда бричка была ещё на сцене, от неё отвалилось заднее колесо. Тройка исчезла в воздухе, буквально над моей головой, а я ещё некоторое время стоял, ошарашенный, не зная, что и думать. Потом прошёл на сцену, наклонился над колесом и вспомнил "Мёртвые души" Н.В.Гоголя. Мне стало смешно: "Вишь ты, вон какое колесо! Доедет то колесо или не доедет? Не доехало... Вот дела... Великие писатели... живые... А колесо зачем мне? Какой-то знак, что ли? И что это я так растерялся? А что я должен был сказать? Эй, гениальные писатели, я прочитал все ваши книжки..."

Не успел я как следует раздуматься, как увидел, что по сцене идёт И.С.Тургенев. Одет во всё охотничье, на плече ружьё, а на поводке ведёт собачку, белую с чёрными пятнами и пушистым хвостом. Меня опять какой-то ступор охватил -- ни двинуться, ни слова сказать, -- а великий писатель посмотрел сквозь меня, словно не замечая, и остановился возле колеса, с интересом его разглядывая.

А вот собачка меня, кажется, почуяла, она зарычала и сердито гавкнула.