Темные ангелы нашей природы. Опровержение пинкерской теории истории и насилия

Череда насильственных событий в империи приведет к ужесточению представлений об имперских подданных и их правах. Героическая цивилизаторская миссия, несмотря на риторическую устойчивость, которую так умело использует в своей работе Пинкер, на практике была в значительной степени уничтожена и заменена моральным разочарованием и отказом от способности либерализма хотя бы частично преобразовать отсталые народы империи. На его месте возникло бы британское имперское правление, которое, продолжая проецировать свои моральные претензии на цивилизаторскую миссию, подчеркивало и кодифицировало различия, а также допускало угрозу и применение различных форм насилия. Восстание в Индии в 1857 г., за которым последовало восстание в Морант-Бей на Ямайке, а вместе с ним и кризис губернатора Эйра, должны были ускорить этот переворот. Англо-имперский маятник качнулся в консервативную сторону, и Томас Карлайл и Джеймс Фицджеймс Стивен использовали этот момент для развития авторитарных взглядов на имперское правление. Они осуждали "сентиментальный либерализм" Милля, который, по их мнению, подрывал политическую стабильность в империи и внутри страны. Стивен, в свою очередь, был неумолим, утверждая безапелляционное расовое превосходство и выступая за абсолютное правление в колониях, а вместе с ним и за необходимость принуждения. Что касается любимого Миллем принципа верховенства закона, важного для тезиса Пинкера, то Джеймс Фицджеймс Стивен не стал хеджировать, написав: "Сила является абсолютно необходимым элементом любого закона. Действительно, закон есть не что иное, как регулируемая сила, подчиненная определенным условиям и направленная на определенные объекты".

Оглядываясь назад, можно сказать, что либеральное в британском либеральном авторитаризме зачастую трудно обнаружить в империи. Первоначальные акты завоевания уступили место в ХХ веке тщательно разработанным правовым кодексам, распространению полиции и сил безопасности, ограничениям на свободную рыночную экономику для колонизированных народов и административным аппаратам, которые маргинализировали и угнетали целые группы населения, усиливая расовую и этническую рознь внутри и между ними. Жизненные реалии бремени Британии в империи значительно отличались от саморепрезентаций нации, основанных на историческом сознании, которое было столь же искусным в коллективном стирании и создании одобрительных версий прошлого нации, как и в распространении этих идей по официальным и неофициальным каналам либерализма.

Если бы Пинкер признал обфускационные способности либерализма, он бы обнаружил парадокс между живым имперским опытом колонизированных и хвалебными заявлениями о цивилизаторской миссии Британии. Действительно, силу обфускаций либерализма можно проследить не только по сохранению британских имперских мифов в современной англо-популярной культуре, но и по научным работам, подобным работам Пинкера, которые не исследуют стирания и отрицания - например, во время арабского восстания - колониального прошлого Великобритании. В этих работах также не рассматривается взаимное конституирование либерализма и империализма, а вместе с ними и доминирующий нарратив о всеобщем освобождении человека, равенстве, правах и цивилизаторской миссии, который материализовался одновременно с подноготной репрессий, выраженных, в частности, в эволюционной мысли, расизме, классовом и сексизме. Привилегированные средства, с помощью которых либерализм выполнял свою работу, - бюрократия, СМИ, право, грамотность и научная академия - стали как средствами эмансипации и инклюзии, так и инструментами репрессий и затуманивания.