Терская коловерть. Книга вторая.

Внутри броневика переглянулись, толкнули друг друга локтями: вот так втюрились! Но делать нечего, затаились пуще прежнего, боясь пошевельнуться или, не дай бог, чихнуть. Страшно хотелось пить. От жары, казалось, вот-вот закипят в голове мозги и вытекут через уши. И духота — дышать нечем. «Вот так и тем тогда, двоим, перед баррикадой», — мысленно посочувствовал Оса бывшим владельцам бронемашины.

В станицу ее притащили лишь к вечеру. Двумя парами волов. С помощью спешившихся казаков. Под их смех и незлобивую матерщину. Поставили под окнами штаба. Доложили о доставшемся без боя трофее есаулу—командиру сотни. Тот обошел вокруг броневика, приказал положить под его колеса камни.

— А для чего, ваше благородие? — удивились подчиненные. — Небось, и так не сбегит. В нем же никого нет.

— Никого нет, а двери изнутри заперты, — есаул постучал в броню рукояткой плети. — Эй, вы там! Выходите добром, все равно ваша песенка спета, большевички.

В броневике — ни малейшего движения.

— Не желаете, значит? Ну хорошо: посидите ночку, подумайте. А утром поджарим вас, как карасей, — сами выскочите. Лыхно! — обратился есаул к проявившему инициативу вахмистру, — поставьте возле броневика часовых, да чтоб глядеть мне в оба.

— Да ить он вроде как наш, — возразил вахмистр. — Глядите, и знак на ем нашенский.

— Знак–то наш, а начинка в нем совдеповская. Давче адъютант полковника Соколова говорил, что в Курской слободе вот такой же броневик к большевикам в плен попал. Может быть, это он и есть. Подоприте–ка ему дверки чем–нибудь на всякий случай.

Всю ночь добровольные затворники не сомкнули глаз, строя всевозможные планы своего спасения. Вот же проклятая машина: и своих подвела, и красных тоже. Может быть, попытаться завести двигатель? Ну а если он не заведется и только выдашь себя этой попыткой. Да и камни под колеса подложены... Нет, не стоит и пытаться. Или уж в самый последний момент, когда и впрямь начнут «поджаривать». Одним словам, очень невесело было на душе у членов экипажа в ту душную августовскую ночь. И неизвестно, как бы они встретили очередной день, если бы на самой зорьке не загремели вдруг со всех сторон выстрелы и не ворвались в станицу с криками «вур-ра!» какие–то всадники. Кажется, пора попытаться завести двигатель. Оса включил зажигание, нажал на стартер. Нет, не заводится: видно, основательно отсырели проводники на свечах. Да и топливо — хуже не придумаешь. Зато пулемет должен быть в полном порядке.

— Давай, Котэ! — крикнул Тихон Евсеевич, не опасаясь на этот раз, что его могут услышать часовые.

Котэ вскочил в башню, повел стволом «максима» по бегущим бичераховцам, нажал на гашетку: ну, кто кого будет поджаривать, господин есаул?!

Бой длился недолго. Захваченные врасплох бичераховцы вынуждены были сдаться.

— Клянусь своим единственным глазом, — раздалось за стеной броневика, — товарищ Серго будет доволен таким подарком! Но зачем они его подперли кольями, как ты думаешь, товарищ Ильин?

— Может быть, они его используют вместо тюгулевки, — рассмеялся в ответ названный Ильиным.

Оса прильнул к смотровой прорези.

— Это он! — закричал радостно, оборачиваясь к своим товарищам;

— Кто — он? — спросил Тихон Евсеевич.

— Одноглазый Гапо со своими чеченцами! — засмеялся Оса и забарабанил кулаками в броню: «Выпустите нас, товарищи!»

* * *

Денис сидел на иссушенной солнцем траве, свесив ноги в траншею, и играл в карты с такими же, как он сам, казаками-штрафниками, пойманными карателями Пятирублева в терских камышах и отправленных под конвоем на передовую линию под Георгиевск.

Дьявол криворотый! Посадил на старости лет в окопы, заставил стрелять в своих же братьев-казаков. Да еще плетьми угостил перед отправкой на фронт за «уклонение от воинской повинности и измену казачьему делу». Посреди станичной площади. При всем честном народе.

Денис невольно притронулся к пояснице, скривился от жгучего воспоминания.

— Пострадал черт знает за что, — проворчал он себе под нос. — Чтоб ему рука отсохла, этому Акиму.

— Ты энто про чего? — удивился его партнер по игре Лаврентий Кудряшов, тоже призванный в белоказачью армию не лучшим образом.

— Да говорю, плетюганов всыпали на площади за здорово живешь. До сих пор спина чешется. И никакой памяти...

— Какая же тебе еще нужна память? — спросил другой казак-земляк Антон Плешаков. — И так до самой смерти не забудешь.

— Я–то не забуду, — согласился Денис. — А вот в народе кто вспомнит мои страдания? Эх, не везет нашему невдашевскому племени! Мово прадеда вместях с Пугачевым на моздокской гапвахте батожьем драли, а кто его, мово прадеда, помнит, акромя меня? Про Пугачева же у любою мальчишки сопливого опроси — знает.

— Да ить Пугачева не за битье помнят, а за евонные геройские дела, — возразил Денису Лаврентий. — Он ить за народ не токмо батожье — смерть лихую принял. Вот и помнят. А ты чего для народа сделал?

Денис пожевал потрескавшимися от жары губами, собираясь привести какой–нибудь довод в свою пользу, но в это время к играющим подошел их командир отделения Ефим Дорожкин и сказал недовольно: