Тибетская книга мертвых

Но что дает им гарантию спокойного «ничто», ожидающего после смерти? Есть ли какие-нибудь достоверные свидетельства? Никто никогда не возвращался, чтобы рассказать о входе в небытие. Не было ни летописца, ни наблюдателя, никто никогда не погружался в субъективность умершего, не проникал физически в мозг любого мертвого существа. Нет ни одного убедительного описания небытия, которое не имело бы никаких характеристик. Никогда не наблюдалось ни единой вещи, превратившейся в «ничто». Откуда взялась бы энергия реальности состояния осознанности, даже минимальное осознание чистого отдыха, если это нарушение физического закона о сохранении и превращении энергии? Что заставляет материалистов столь убежденно верить в «ничто», представляющее энергетический континуум?

Ответ очевиден: у них нет никаких оснований для подобной уверенности. Это просто верование, основанное на смелом утверждении, которое выработано многими его сторонниками при отсутствии малейших доказательств, усилено постоянным повторением и догматическим упорством. Оно дает высшее утешение, удовлетворяя религиозную потребность иметь полное представление о реальности. Эта успокоенность может вызвать подозрение или сомнение, поэтому для материалиста она предстает в ложном свете, а небытие кажется чем-то пугающим, нежелательным, горькой пилюлей, которую современному взрослому человеку приходится проглотить.

Вот почему ученые-материалисты столь догматично отвергают свидетельства существования сознания после смерти. Они не рассматривают подобные показания даже в порядке исключения, поскольку это поставило бы вопрос об их собственной жизни. Как и в случае любого религиозного догматизма – поскольку это логически слабый довод, часто заведомо иррациональный и не основанный на заслуживающем доверия свидетельстве, он не допускает даже простейшего вопроса из-за опасения, что возникшее сомнение не получится отвергнуть.

На деле же значительный массив заслуживающих доверия свидетельств поддерживает возможность существования сознания после смерти и его продолжения в будущей жизни. Во-первых, это естественно предположить, поскольку все остальное в природе продолжает существовать, изменяясь. Во-вторых, имеется много надежных сообщений свидетелей о пережитых ими приключениях после смерти. Некоторые пережили клиническую смерть и были реанимированы. Другие в детстве помнят детали и обстоятельства прошлой жизни, и некоторые подобные воспоминания обрабатывались другими людьми и передавались для изучения уважаемым исследователям. Собранные данные систематизировались и представлялись в виде руководств в традициях умирания, используемых во многих культурах. И множество людей в различных цивилизациях чувствуют необходимость иметь некоторое представление о состоянии их сознания в будущей жизни, с которой им придется столкнуться.

Никакой здравомыслящий человек не боится «ничто». Должно быть, оно скучно и безрадостно. Но, по крайней мере, оно спокойно и безболезненно, безразлично ко всем трудностям бодрствования, приятно, и каждый из нас ищет его. Чего мы боимся, и боимся осознанно, – это боли и страдания. Мы всячески пытаемся избежать боли и страдания для себя и тех, кто нам дорог. Мы боимся смерти не потому, что она «ничто», а потому, что интуитивно знаем: она автоматически не приносит «ничто». Мы сильно боимся чего-либо, что она может дать. Поэтому с присущей человеку осторожностью хотим знать, что она принесет, как подготовиться, чтобы избежать дурного и достичь хорошего, чего ждать и как встретить это. Мы знаем, что, уснув сегодня вечером, не избежим завтрашнего дня с его вызовом. Поэтому мы наилучшим образом готовимся к нему. Чем лучше мы подготовились, тем более счастливыми засыпаем. Мы знаем, что смертельный сон автоматически не устранит новые ситуации для сознания. Поэтому мы готовимся к ним, и чем лучше мы подготовились, тем легче нам будет, когда придется умирать.

Даже для самого твердолобого материалиста знаменитый довод Паскаля по-прежнему убедителен. Если после смерти мы превратимся в ничто, то нам не придется пожалеть, что мы к чему-то готовились. Но если, умерев, нам придется стать чем-то, к чему мы вовсе не готовы или готовы очень плохо, то мы будем долго испытывать горькое и болезненное сожаление. Поэтому, не подготовившись, мы все теряем и ничего не приобретаем, а позаботившись о подготовке, все получаем и ничего не теряем. Если мы готовились понапрасну, то в вечности не придется жалеть о малой толике времени, потраченного на это, а если нет, то время, отданное делам и удовольствиям в ущерб подобной подготовке, в вечности покажется напрасной тратой возможностей, предоставленных жизнью.