Тирания ценностей

Итак, дело не в том, что религиозные, духовные и моральные ценности применяются как более высокие ценности на шкале ценностей, и что жизненные ценности, как их называет Макс Шелер, в сравнении с материальными ценностями являются на этой шкале более ценными, а в сравнении с духовными ценностями – менее ценными. Решающим является то, что все ценности, от наивысшей до самой низшей, выстраиваются по своим местам на одной и той же линейке ценностей. Получение такого места и его занятие имеют вторичное значение; логика ценности функционирует в первую очередь исходя из ценности, и лишь во вторую – исходя из места, из значения ценности. Даже наивысшая ценность с ее включением в систему ценностей превращается в ценность, которой выделяется ее место в системе ценностей. Из того, чем она является или чем она была до сих пор, она превращается в ценность. Что бы ни было назначено наивысшей ценностью – бог или человечество, личность или свобода, самое большое счастье самого большого числа людей или свобода научного исследования – сначала и прежде всего остального это просто некая ценность, и уже только потом – наивысшая ценность. Если бы это не было ценностью, то оно вообще не могло бы появиться на шкале ценностей. Любую сверхценность, которая не является ценностью, система ценностей не может признать.

Тогда остается только неценность (малоценность), которую нужно исключить из системы ценностей, так как абсолютное отрицание неценности является положительной ценностью. Бог для ценностного мышления может быть наивысшей ценностью, но также и не больше того. В атеистических системах ценностей, которых тоже существует предостаточно, напротив, бог будет абсолютной неценностью. Для пессимиста в онтологическом смысле, такого как Эдуард фон Гартман, как формулирует Макс Шелер, «даже бытие становится неценностью».

Некоторые теологи, философы и юристы ожидали от философии ценностей спасения своего существования как теологов, философов и юристов, спасения именно от непреодолимо продвигающейся вперед, свободной от ценностей естественнонаучности. Это напрасные надежды. Всеобщее применение («Ver-Wertung», превращение всего в ценности) может только ускорить процесс общей нейтрализации, так как оно превращает в ценности также основы теологического, философского и юридического существования. Ошибка, на которой основываются такие надежды, подобна ошибке благородного рыцаря, видящего признание своей лошади и гарантию своего рыцарского существования в том, что современная энергетическая техника измеряет мощность лошадиными силами.

Всеобщая нейтрализация упраздняет все унаследованные противоречия, в том числе и противоречие науки и утопии, с которым в свое время так успешно мог работать Фридрих Энгельс, когда писал свою статью о «развитии социализма от утопии к науке» (1882). Сегодня наука и утопия давно взаимно унифицировались. Утопия становится научной – «quels savants que les poètes!» как провозгласил еще (умерший в 1912 году) великий математик Анри Пуанкаре, причем он даже предвидеть не мог сегодняшнюю актуальность Хорхе Луиса Борхеса, лауреата 1961 года, – а наука становится утопической, что особенно проявляется в высказываниях биологов, биохимиков и эволюционистов.

Всем социальным и биологическим утопиям вследствие этого предоставляют себя в их распоряжение ценности любого рода. Ценность и внеэкономическая логика ценностей оказываются даже движущими силами утопии. Потому в рамках такой общей темы как «Секуляризация и утопия» было естественно поговорить о некоторых конкретных юридических воздействиях внеэкономической логики ценностей, и почти само собой получилось так, что выступление на дискуссии о тирании ценности в его привязанной к конкретному моменту формулировке, как оно передано здесь, возникло в связи с докладом Форстхоффа о «добродетели и ценности в учении о государстве».

V.

Тот интерес к обоснованию на базе философии ценностей, который демонстрировала немецкая правовая наука после Второй мировой войны, шел рука об руку с оживлением естественного права. И то и другое было выражением общего стремления преодолеть простую легальность юридического позитивизма и стать на твердую почву признанной законности (легитимности). Для некоторых юристов у философии ценностей было большое преимущество научности и новизны по сравнению с томистским или неотомистским естественным правом. Но для преодоления позитивизма и легальности, к которому они стремились, подходило только материальное учение о ценностях. Чисто формальное учение о ценностях неокантианской философии было слишком релятивистским и субъективистским, чтобы дать то, что искали, а именно научную замену естественному праву, которое больше не давало законности.