Том 4. Солнце ездит на оленях

За военной страдой началась послевоенная. В Лапландии она была такая же трудная и героичная, как везде по Советскому Союзу. Хотя в Ловозере не было сражений, но пострадало оно сильно. Многие не вернулись с фронта. Опытных пастухов, взятых в армию, заменяли женщины, которые никогда прежде не пасли оленей, да такие же неопытные подростки, и множество оленей истребило дикое зверье. Кроме того, они гибли на военных перевозках, их больше, чем в мирное время, убивали на мясо. Ловозерский колхоз потерял по сорок оленей из каждой сотни.

Восстановление оленьего стада требовало таких же подвигов, как фронт. Однажды осенью пастухи Юрьев и Галкин перегоняли стадо через реку Воронью. Молодой лед не выдержал, и часть стада провалилась в воду. Олени не могли выбраться из этой ловушки самостоятельно: мешал лед, и пастухи больше суток арканили их в обжигающе ледяной воде и затем вытаскивали на берег. Пастух Димитриев полярной ночью, в пургу, перенес через полотно железной дороги больше сотни оленят. Колхозница Собакина в девяносто лет еще вязала сети.

Колян подсчитал, что оленный пастух каждый год делает пешком и на санях не меньше десяти тысяч километров по болотам, лесным чащам, валунам, снежным сугробам, вброд через незамерзающие реки.

Оленеводы Лапландии постоянно получают поддержку и помощь государства: им даются крупные денежные ссуды и всевозможные льготы.

Каждой колхозной семье разрешили иметь в личном пользовании по тридцать оленей. Всех детей со дня рождения принимают в интернаты и содержат, учат там бесплатно до полной взрослости…

Ловозерский колхоз стал крупным многоотраслевым хозяйством. Его земельные и водные угодья раскинулись на два миллиона гектаров. В стадах — десятки тысяч оленей. Есть животноводческая ферма, обеспечивающая коровьим молоком все Ловозеро, звероферма, где выращивают песцов и норок. Несколько рыболовецких бригад. Есть поля, сенокосы, огороды.

Поселок Ловозеро из кучки беспорядочно разбросанных еще недавно чадных туп сделался благоустроенным районным центром со всеми удобствами двадцатого века: электричество, водопровод, газ, почта, телеграф, телефон, радио, школы, клуб, библиотеки, кино…

Закончив сорок пятый учебный год, Ксандра решила уйти на пенсию и провести остаток жизни на Волге, близ родительских могил. В последнее время ее стало мучить горькое чувство, что она была плохой дочерью: редко навещала родителей при жизни, еще реже проведывала их могилы, чаще ездила на юг — на фрукты, на «витамины». В конце жизни ей хотелось как-то, хоть немножко, исполнить свой дочерний долг.

С Лапландией она попрощалась навсегда. В последний раз обошла великое множество своих учеников, знакомых, друзей. Целую неделю только и говорила: «Прощайте! Простите, если когда-то обидела!» Побывала на дорогих ей местах. Прощально помахала рукой далеким вершинам, озерам, убегающим облакам.

На Волге, кроме дорогих могил, у Ксандры оказались давние друзья, соученики, завелись новые знакомые. Казалось, есть все для безбедной, спокойной старости: близкие люди, хорошая пенсия, доброе, теплое солнце… А Ксандра тосковала по Лапландии: у нее было такое чувство, что она забыла или потеряла там что-то, за чем надо вернуться. Иначе не будет ей покоя.

Со временем это чувство не исчезло, даже не ослабло, словно там, в Лапландии, Ксандра оставила самое важное, словно там ее родина.

Чтобы не растравлять это чувство, она никому не писала в Лапландию. Не писали и ей оттуда. «Забыли, — думала она. — С глаз долой — из сердца вон». Но решила не обижаться: ведь и она сделала так же.

Но после двухлетнего молчания ее вдруг вспомнили — Ловозерская междуведомственная комиссия прислала приглашение на торжества в честь пятидесятилетия Великой Октябрьской революции. Через день пришло письмо от Коляна: «Ксандра, приезжай! Я разучился писать длинно и повторяю тысячу раз: приезжай!»

Немедленно, с первым же поездом, Ксандра выехала в Москву, там пересела в скорый поезд на Мурманск. Через сутки она уже была за Северным Полярным кругом, в Лапландии, глядела на чередующиеся за окном горы, озера, поселки, станции и шептала:

— Здравствуй, здравствуй, моя ясноглазая, моя ненаглядная! Покажись, покажись, какая ты!

Сидевшие напротив девушки подумали, что Ксандра обращается к кому-то из них, перешепнулись между собой, и одна спросила:

— Вы, бабушка, признаете нас за старых знакомых?

— Нет, милая, нет.

— А с кем же заговариваете?

— С ней, — Ксандра кивнула на окно, — с Лапландией. Она мне хорошая знакомая, почти полвека знаю ее. Изменилась!.. Трудно поверить, что это она. Вот как изменилась за одну неполную, недожитую человечью жизнь.

— За чью? — спросила девушка.

— За мою. В первый раз я попала сюда четырнадцати лет, теперь мне шестьдесят шестой.

Девушки заинтересовались, что же произошло с Лапландией. Ксандра охотно вспомнила, какой увидела ее в первый раз.