Торговый дом Домби и сын, Торговля оптом, в розницу и на экспорт (Главы XXXI-LXII)

В комнате света не было, кроме отблеска, падавшего от очага. Время от времени, злобно вспыхивая, словно глаза дремлющего свирепого зверя, огонь озарял предметы, отнюдь не нуждавшиеся в лучшем освещении. Куча тряпья, куча костей, жалкая постель, два-три искалеченных стула, или, вернее, табурета, грязные стены и еще более грязный потолок - вот все, на что падал дрожащий отблеск. Когда старуха, чья гигантская и искаженная тень виднелась на стене и на потолке, сидела вот так, сгорбившись над расшатанными кирпичами, замыкавшими огонь, разложенный в сыром очаге - печки здесь не было, казалось, будто она, перед некиим алтарем ведьмы, ждет счастливого предзнаменования. И если бы ее шамкающий рот и дрожащий подбородок не двигались слишком часто и быстро по сравнению с неторопливым мерцанием пламени, можно было подумать, что это только иллюзия, порожденная светом, который, разгораясь и угасая, падал на лицо, такое же неподвижное, как тело.

Если бы Флоренс оказалась в этой комнате и взглянула на ту, которая, скорчившись у камина, отбрасывала тень на стену и потолок, она с первого же взгляда узнала бы Добрую миссис Браун, несмотря на то, что, быть может, детское ее воспоминание об этой ужасной старухе отражало истину столь же искаженно и несоразмерно, как тень на стене. Но Флоренс здесь не было, и Добрая миссис Браун оставалась неузнанной и сидела, никем не примеченная, устремив взгляд на огонь.

Встрепенувшись от шипенья более громкого, чем обычно - струйки дождевой воды проникли в дымоход, - старуха нетерпеливо подняла голову и снова стала прислушиваться. На этот раз она не опустила головы, потому что кто-то толкнул дверь и чьи-то шаги послышались в комнате.

- Кто это? - оглянувшись, спросила она.

- Я принесла вам вести, - раздался в ответ женский голос.

- Вести? Откуда?

- Из чужих стран.

- Из-за океана? - вскочив, крикнула старуха.

- Да, из-за океана.

Старуха торопливо сгребла в кучу горящее угли и подошла вплотную к своей гостье, которая закрыла за собой дверь и остановилась посреди комнаты; опустив руку на ее промокший плащ, старуха повернула женщину так, чтобы свет падал прямо на нее. Она обманулась в своих ожиданиях, каковы бы они ни были, потому что выпустила из рук плащ и сердито вскрикнула от досады и огорчения.

- В чем дело? - спросила гостья.

- О-о! О-о! - подняв голову, отчаянно завыла старуха.

- В чем дело? - повторила гостья.

- Это не моя дочка! - воскликнула старуха, всплескивая руками и заламывая их над головой. - Где моя Элис? Где моя красавица дочь? Они ее уморили!

- Они еще не уморили ее, если ваша фамилия Марвуд, - сказала гостья.

- Значит, ты видела мою дочку? - вскричала старуха. - Она написала мне?

- Она сказала, что вы не умеете читать, ответила та.

- Не умею! - ломая руки, воскликнула старуха.

- У вас здесь нет свечи? - спросила гостья, окидывая взглядом комнату.

Старуха, шамкая, тряся головой, бормоча что-то о своей красавице дочке, достала свечу из шкафа, стоявшего в углу, и, сунув ее дрожащей рукой в камин, зажгла не без труда и поставила на стол. Грязный фитиль сначала горел тускло, утопая в оплывающем сале; когда же мутные и ослабевшие глаза старухи смогли что-то разглядеть при этом свете, гостья уже сидела, скрестив руки и опустив глаза, а платок, которым была повязана ее голова, лежал подле нее на столе.

- Значит, она, моя дочка Элис, велела что-то мне передать? - прошамкала старуха, подождав несколько секунд. - Что она говорила?

- Глядите, - сказала гостья.

Старуха повторила это слово испуганно, недоверчиво и, заслонив глаза от света, поглядела на говорившую, окинула взором комнату и снова поглядела на женщину.

- Элис сказала: "Пусть мать поглядит еще раз", - и женщина устремила на нее пристальный взгляд.

Снова старуха окинула взором комнату, посмотрела на гостью и еще раз окинула взором комнату. Торопливо схватив свечу и поднявшись с места, она поднесла се к лицу гостьи, громко вскрикнула и, поставив свечу, бросилась на шею пришедшей.

- Это моя дочка! Это моя Элис! Это моя красавица дочь, она жива и вернулась! - визжала старуха, раскачиваясь и прижимаясь к груди дочери, холодно отвечавшей на ее объятия. - Это моя дочка! Это моя Элис! Это моя красавица дочь, она жива и вернулась! - взвизгнула она снова, упав перед ней на колени, обхватив се ноги, прижимаясь к ним головой и по-прежнему раскачиваясь из стороны в сторону с каким-то неистовством.

- Да, матушка, - отозвалась Элис, наклоняясь, чтобы поцеловать ее, но даже в этот момент стараясь освободиться из ее объятий. - Наконец-то я здесь! Пустите, матушка, пустите! Встаньте и сядьте на стул. Что толку валяться на полу?

- Она вернулась еще более жестокой, чем ушла! - воскликнула мать, глядя ей в лицо и все еще цепляясь за ее колени. - Ей нет до меня дела! После стольких лет и всех моих мучений!

- Ну что же, матушка! - сказала Элис, встряхивая спои рваные юбки, чтобы избавиться от старухи. - Можно посмотреть на это и с другой стороны. Годы прошли и для меня так же, как для вас, и мучилась я так же, как и вы. Встаньте! Встаньте!