Тотальная война. Выход из позиционного тупика

Еще 1 октября вечером майор барон фон дер Бушэ имел в присутствии вице-канцлера фон Пайера краткий разговор с прибывшим тем временем в Берлин принцем Максом Баденским, которому он сделал те же заявления, которые на следующее утро он должен был огласить лидерам партий рейхстага. Те же мысли он развил вице-канцлеру фон Пайеру в разговоре, происходившем с глазу на глаз.

Верховное командование отклонило предложение графа фон Редерна, чтобы майор барон фон дер Бушэ высказался в палате господ. Мне казалось, что здесь имелось намерение воздействовать на внутреннюю политику Пруссии. Предполагалось непосредственным нажимом на палату господ заставить ее отказаться от занимаемой ею позиции в вопросе о конституции Пруссии.

2 октября в 9 часов утра вице-канцлер фон Пайер представил майора барона фон дер Бушэ партийным лидерам рейхстага. Вице-канцлер фон Пайер остался присутствовать. Майор барон фон дер Бушэ знал мои взгляды и мои намерения и перед докладом даже их записал. Его доклад был чрезвычайно дельным. Он изложил военную обстановку на Балканах, создавшуюся вследствие отпадения Болгарии, и даже, может быть, осветил ее слишком оптимистически, а также представил верную картину положения Западного фронта, причем похвально отозвался о наших войсках. Как указывал наш долг, особенно подчеркнуто было чрезвычайно серьезное положение вопроса об укомплектовании и указано, что мы больше не в состоянии пополнять потери. Численность батальонов уменьшилась до 540 человек, и этот состав батальонов удалось сохранить лишь ценою расформирования 22 дивизий, т. е. 66 пехотных полков. Действия танков также были очерчены.

Майор барон фон дер Бушэ закончил следующим образом:

«Некоторое время мы еще можем продолжать войну, наносить противнику тяжелые потери и опустошать оставляемую нами территорию, но выиграть этим мы уже ничего не можем.

Это сознание и ход событий привели генерал-фельдмаршала и генерала Людендорфа к решению предложить его величеству прекратить войну, чтобы избежать дальнейших жертв со стороны германского народа и его союзников.

Великое германское наступление 15 июля было немедленно приостановлено, как только выяснилось, что продолжение его находится в несоответствии с приносимыми жертвами, точно так же и теперь, когда выяснилось, что продолжение войны является безнадежным, надлежит решиться ее прекратить. Для этого время еще не упущено. Германская армия еще достаточно сильна, чтобы удерживать противника в течение месяца, чтобы достигать местных успехов и требовать от Антанты новых жертв. Но каждый день приближает противника к его цели и уменьшает его склонность заключить приемлемый для нас мир.

Ввиду этого нельзя терять времени. Каждые 24 часа могут усугубить положение и шире открывают противнику глаза на нашу настоящую слабость.

Это могло бы повлиять самым нежелательным образом на шансы мира и на слагающуюся на войне обстановку.

Ни армия, ни родина ничем не должны проявлять своей слабости. Одновременно с предложением мира на родине должен быть образован единый фронт, который бы свидетельствовал о непреклонной воле продолжать войну, если противник не согласится на мир, или захочет навязать мир, унизительный для Германии.

Если же случится последнее, то стойкость армии будет зависеть вполне от стойкости родины и от того духа, который будет передавать родина армии».

Майор барон фон дер Бушэ в своем докладе описал мою программу и мой образ мыслей не только депутатам рейхстага, но также новому правительству, которое должно было выйти из их рядов. Солдат, который в течение четырех лет ведет тяжелую борьбу, располагая недостаточными средствами, не восприимчив к опасности, но иначе рассуждает человек, которому неожиданно раскрывают глаза на все эти величайшие трудности.

Я в течение двух лет писал правительству о недостаточности пополнений. Закон о вспомогательной службе и мои старания изменить его в сторону все большего использования женского труда, а также мои настояния о преследовании на родине уклоняющихся и дезертиров, были глубоко обоснованы не только программой Гинденбурга, но и недостатком людей на фронте. Все то, на чем я настаивал в целях поднятия духовной боеспособности германского народа, составляло чрезвычайно важные вопросы для ведения войны, и за разрешение их имперский канцлер нес ответственность перед всем народом. Здесь все находилось в теснейшей связи: если бы настроение было твердым, то уклоняющиеся и дезертиры оставались бы на фронте, опротестованные охотнее бы освобождались на родине, недостаток в пополнении выступал бы менее ярко, и легко бы преодолевались моральные потрясения боя. Имперские канцлеры не обратились с этими мыслями к рейхстагу, являвшемуся представителем германского народа, хотя верховное командование настоятельно их об этом просило. Все это фактически, вероятно, было скрыто от рейхстага, равно как и мои взгляды на военное положение и на необходимость заключения мира начиная с 8 августа. В ином случае нельзя понять, как в Берлине образовалось противоположное представление о положении.