Тотальная война. Выход из позиционного тупика

Я был поражен действием, которое произвел доклад майора барона фон дер Бушэ, и по его возвращении вторично спросил его, не говорил ли он иначе, чем мы предварительно условились. Он мне показал записку, которой он дословно придерживался в своей речи. Эта записка лежит передо мной, когда я пишу эти строки. Может быть, воздействие на слушателей доклада майора фон дер Бушэ оказалось более сильным вследствие глубокого впечатления, которое всегда оставляла его личность, – этого я не знаю, это еще лежит в пределах человеческой логики. Майор фон дер Бушэ также обратил внимание на сильную расшатанность нервов у членов рейхстага.

Серьезные и достойные слова о причинах, обусловливающих наше несчастье, которыми он закончил свою речь, заглохли, не встретив отклика; я полагаю, что ввиду сильного возбуждения они вообще не были правильно поняты. Непростительным является то, что доклад майора фон дер Бушэ немедленно получил широкую огласку, и к тому же в таком виде, что он должен был чрезвычайно сильно повредить нам. Наши слабые стороны не могли быть более точно освещены нашим врагам, чем это имело место теперь.

Удивительно, каким образом старое правительство не предупредило майора фон дер Бушэ, что в числе слушателей находится один поляк. Правительство должно было бы знать, что все, что он услышит, он немедленно разгласит внутри страны и за границей.

Исходя из предположения, что новое правительство может быть составлено к 1 октября, и будучи проникнут чувством долга по отношению к армии, я в течение 30 сентября и 1 октября в Спа вел переговоры с представителями имперского канцлера и министерством иностранных дел, а также, в согласии с генерал-фельдмаршалом, я передал майору фон дер Бушэ, чтобы он настойчиво требовал, чтобы нота была послана 1-го, в крайности утром 2 октября.

Мною главным образом руководила мысль сохранить человеческие жизни и убеждение, что чем скорее мы обратимся с предложением заключить перемирие, тем благоприятнее окажется наше положение к началу переговоров. В данный момент наше положение не было угрожающим, но через две или три недели для германской армии могло иметь решающее значение, будет ли перемирие заключено на 24 часа раньше или позднее, или получит ли она в тот же срок, если нам придется вести войну дальше, моральный подъем с родины. Ввиду этого промедление составления кабинета за намеченный статс-секретарем фон Гинтце срок являлось непростительным. По этому поводу я часто беседовал со своими сотрудниками и действовал, лишь стоя на этой точке зрения. В остальном мои взгляды определялись сказанным статс-секретарю фон Гинтце и докладом майора барона фон дер Бушэ. Что являлось вполне цельным воззрением. Для меня совершенно непостижимо, каким образом создалось представление, будто бы я сказал, что «если перемирие не будет заключено через 24 часа, то фронт развалится». Между совещанием в Спа от 29 сентября и докладом майора барона фон дер Бушэ от 2 октября, которые тождественны по высказанным взглядам, не произошло никаких событий на фронте, которые бы могли за этот промежуток времени изменить мои мнения.

Я несколько раз просил статс-секретаря фон Гинтце, чтобы он в целях обеспечения преемственности работы, поскольку против этого не встретит возражений новый имперский канцлер, оставался на своем посту, но эти усилия оказались тщетными. Чтобы ускорить назначение принца Макса, генеральный штаб подготовил в ночь с 1 на 2 октября прямой телефонный провод для облегчения императору сношений с великим герцогом Баденским. Я всегда в жизни держался взгляда, что раз тяжелое решение уже принято, то надо действовать. Нельзя было терять ни одного дня, уже не говоря о том, что нельзя было допустить, чтобы все осталось без последствий, как часто случалось с возбуждаемыми мной вопросами.

Я еще раз подчеркиваю, что в то время мы еще не находились в крайности и не нуждались в заключении перемирия в течение ближайших суток, но являлась вообще необходимость вступить в сношение с противником. Я лучше кого бы то ни было знал, что это еще не означало заключить перемирие, так как правильнее нового правительства оценивал неприятельский образ мышления. Мои мысли были тягостны, но спокойны; я держался в стороне от берлинских событий и находил объяснение лишь в том, что депутаты, не осведомленные своевременно и застигнутые теперь врасплох, естественно, болезненно взволновались и превратно поняли майора барона фон дер Бушэ. Принц Макс и новое правительство не были достаточно в курсе дел, чтобы полностью представить себе общее положение.