Тотальная война. Выход из позиционного тупика

Принц Макс сказал: «Далекие от малодушия, с твердой верой в наши силы, за нашу честь и свободу, за счастье наших потомков мы готовы принести еще более тяжелые жертвы, если это является неизбежным».

Затем он добавил: «Я знаю, что каковы бы ни были результаты нашего мирного предложения, Германия пойдет с твердой решимостью, сплоченная воедино, как на заключение честного мира, так и на последнюю борьбу на жизнь и на смерть; германский народ готов вступить в нее, если ему не будет другого выхода. Я не испытываю робости при мысли, что нам выпадет этот второй жребий, так как я знаю те огромные духовные силы, которые еще и теперь имеются в германском народе, и знаю, что неоспоримое убеждение в том, что каждый в последнем случае будет сражаться за нашу жизнь, удвоит наши духовные силы».

Президент рейхстага высказался в том же смысле:

«Как каждый солдат на фронте, так и каждый немец на родине готов, если это потребуется, принести любую жертву для своего отечества».

Это были прекрасные, бодрящие слова, которые укрепили во мне убеждение, что если, на крайний случай, придется продолжать войну, то между имперским канцлером, рейхстагом и верховным командованием будет господствовать полное согласие. Но и имперскому канцлеру и рейхстагу не хватало сознания, что каждый немец уже находился в борьбе не на жизнь, а на смерть уже с 1914 года и что эта борьба за существование требовала от всех нас любых жертв. Тысяча разнообразных лозунгов, которые изнутри и извне отравляли душу нашего народа, затмили в Германии значение этой борьбы. И это сознание проснулось впервые в народе и в национальном собрании в мае 1919 года, когда стали известны неслыханные условия мира. Тот же президент опять говорил такие же бодрящие слова, которые на первый взгляд, казалось, требовали энергии и действия; официальный телеграф не решился даже широко их распространить. И на этот раз слова вновь остались только словами. Наступил момент, когда эти слова должны были взывать к отечеству.

В эти дни я настойчиво шел по своему тяжелому пути. Позднее, после получения второй ноты Вильсона, мне стало совершенно ясно, что Вильсон не может или не хочет настоять на своем, что сила на стороне Клемансо и Ллойд Джорджа и что мы должны стать рабами. Для меня это означало, что как раз наступили условия, когда действительно надлежало обратить в дела мысли о дальнейшем ведении войны, не довольствуясь пустыми словами. Я ожидал от принца Макса и его правительства, когда они и Германия признали, что они стоят у могилы, в которой похоронены их надежды на мир, который мог бы дать перемирие, что они приступят к реализации своих торжественных уверений.

С моей стороны, может, было бы правильнее и умнее, если бы я уже в начале октября определенно поставил правительству вопрос, на который в конце концов оно и само должно было натолкнуться: хочет ли германский народ продолжать сражаться за свою честь, хочет ли правительство призвать всех до последнего человека и еще раз зажечь в народе пламя священного одушевления? Я и сейчас думаю, что в эти дни призыв к родине прозвучал бы, не дав удовлетворительных результатов. Несмотря на четыре года войны, ее значение, как выяснилось из речей, произнесенных 5 октября, еще оставалось неясным, и правительство и народ еще не сознавали всей серьезности положения. Противник тогда еще не обнажил своих намерений уничтожить нас, как это стало явно каждому лишь после оглашения второй ноты Вильсона.

Принц Макс полагал, что для нас было бы выгоднее, если бы нота была отправлена на неделю позже, после того, как он успел бы выявить детальную программу целей войны, которая бы засвидетельствовала перед всем миром, что у нас нет разногласий с основными пунктами Вильсона и что мы готовы принести тяжелые национальные жертвы для их осуществления.

5 октября мы уже стали на почву принципов Вильсона. Что же еще в дальнейшем могло случиться?

То обстоятельство, что после того, как с середины августа время быдо потеряно, и я, не выступая публично, все время воздействовал на имперского канцлера в сторону быстрых энергичных действий, не отразилось вредно на нашем общем положении. Но разглашение того обстоятельства, что верховное командование страшилось и торопило с заключением перемирия, наоборот, принесло столько же, если еще не больше, вреда, чем те искаженные выводы, которые были сделаны из доклада майора фон дер Бушэ.