Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Занимаясь нашими основными книгами, мы не раз вместе с И. Соловьевой сочиняли тексты про спектакли Художественного театра. В юбилейном двухтомнике «Московский Художественный театр. Сто лет» таких мини-текстов было именно 100, в сборнике «МХАТ Второй. Опыт восстановления биографии» их было 47, ровно столько, сколько было спектаклей в истории Первой студии и МХАТа Второго. В такого рода текстах не стоит искать полноценных рецензий, это скорее маячки-путеводители, дающие возможность в сжатой форме дать представление о реальной истории державного театра. Для «книги памяти» я выбрал из мхатовского двухтомника четыре текста, связанных с М. Булгаковым, и еще один текст – из книги, посвященной МХАТу Второму: спектакль «Дело» с Михаилом Чеховым. Это именно те работы, которые потом на десятилетия определят судьбу Художественного театра.

<p>«Дни Турбиных»</p>

Булгаков сохранил в своем альбоме листок из отрывного календаря за 5 октября 1926 года, премьерного для «Дней Турбиных».

Листок примечателен тем, что на нем изображен первый паровоз, построенный англичанином Стефенсоном.

Дерзкое и неожиданное сопоставление имело свой смысл, прояснившийся со временем. «Дни Турбиных» стали «первым паровозом» послереволюционной истории Художественного театра. Что сей «паровоз» значил и что за собой «тянул», мы только начинаем постигать.

М. Булгаков. Фото из архива Музея МХАТ

Есть несколько причин, которые сделали спектакль легендарным. Они имеют отношение как к внутренним достоинствам этой работы, так и к некоторым внешним для спектакля обстоятельствам, которые совокупно определили его невероятный длительный успех, сравнимый разве что с успехом самых знаменитых спектаклей МХТ в его столетней истории.

Это был первый спектакль МХАТа, который был обращен к кровавым событиям недавней современности. «Театр русской интеллигенции» должен был подтвердить свою репутацию в условиях сильнейшего кризиса, который затронул саму жизненную и творческую основу МХТ. Расколотый в годы Гражданской войны, театр затем попытался объединить свои раздробленные силы в ходе двухлетней европейской и американской экспедиции (1922–1924). Эта отчаянная попытка желанного обновления не принесла. Ко времени возвращения в СССР стало ясно, что «старый МХАТ» перестал существовать и дело шло лишь о том, может ли он продолжить свое историческое бытие в новом качестве, а именно в качестве советского Художественного театра. «Дни Турбиных» стали ответом на этот вопрос. Очередная работа, в которой были заняты молодые актеры Второй студии, работа, с которой Станиславский не связывал особых надежд, оказалась переломной. Театр поставил пьесу Михаила Булгакова как своего рода манифест, как «Чайку» нового поколения. Так полагали те, кто сотворил спектакль, и для такого самоощущения были серьезные основания.

Впервые в послечеховские времена МХАТ открывал для себя не просто талантливого драматурга, но «автора театра». Булгаков, с одной стороны, явно ориентировался на традиции русской классики, а с другой – принес на мхатовскую сцену глубоко осмысленный опыт недавней общерусской катастрофы, которая единила драматурга и молодой театр общей памятью. Спектакль обжигал верностью тому, что Максимилиан Волошин называл духом «русской усобицы». Роман «Белая гвардия» и сделанная на его основе пьеса трактовали судьбу чеховских героев, как бы доживших до революции и Гражданской войны. «Подумайте, не идет ли прямая ниточка от Пети Трофимова и Ани к вдохновенным юнкерам из „Дней Турбиных“», – вопрошал один из яростных противников спектакля. Но вопрос был чисто риторический. «Ниточка», связующая спектакль с прошлым Художественного театра, просматривалась во всем: в «павильоне четвертьвековой давности», в кремовых шторах, в атмосфере и «тоне» турбинского дома, любовно и детально воссозданных режиссером Ильей Судаковым, художником Николаем Ульяновым (и самим Булгаковым, который принимал деятельнейшее участие в подготовке спектакля и даже – по слову Станиславского – дал ему те блестки, которые сверкали и создавали успех всей постановки).

П. А. Марков, защищая традиционную эстетику спектакля на одном из диспутов, обнажил театральную природу «Турбиных»: «…все обставлено так, чтобы можно было посмотреть в лицо человека». В истории театра бывают времена, когда такая простота и человечность содержат в себе огромный эмоциональный и художественный заряд. Противники спектакля – при всей заданности их классового подхода – уловили именно этот внутренний пафос «Турбиных»: «Конкретные результаты: на просмотре во МХАТе какой-то гражданин, обливаясь слезами, орал „спасибо“, а на диспуте в Доме печати одна из гражданок патетически взвизгнула: „Все люди братья“».