Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

В ситуации домашнего насилия нарушение принципов часто сопряжено с сексуальным унижением. Многие жертвы рассказывают, что их принуждали к сексуальным практикам, которые они считают аморальными или отвратительными; другие говорят, что их заставляли лгать, покрывать партнера или даже участвовать в противозаконной деятельности[286]. Разрушение отношений часто включает принесение в жертву заботы о детях. Мужчины, избивающие своих жен, часто применяют насилие в отношении их детей[287]. Хотя многие женщины, не осмеливающиеся защитить себя, бросаются защищать своего ребенка, есть и другие, запуганные настолько, что не способны вмешаться даже тогда, когда видят жестокое обращение с ним. Некоторые не только подавляют собственные внутренние сомнения и возражения, но и уговаривают детей слушаться или наказывают их за неповиновение. Опять же, этот паттерн предательства может начинаться с якобы незначительных уступок, но со временем прогрессирует до тех пор, пока даже самое вопиющее физическое или сексуальное насилие над детьми не будет происходить с молчаливого согласия жертвы. В этот момент она становится полностью деморализованной.

Те, кто был в тюремном заключении по политическим мотивам и пережил пытки, похожим образом описывают, как их заставляли беспомощно стоять рядом, когда на их глазах причиняли боль дорогим им людям. В своей повести о выживании в нацистском лагере смерти Освенцим Эли Визель подробно описывает, как преданность и верность поддерживали его самого и его отца, помогая пройти через ужасные испытания. Он пишет о многочисленных случаях, когда оба пренебрегали опасностью, чтобы остаться вместе, о многих моментах откровенности и нежности. Тем не менее автора преследуют образы тех редких моментов, когда его верность отцу давала сбой:

Предупреждение о триггерах

ФИЗИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ В КОНЦЕНТРАЦИОННОМ ЛАГЕРЕ, ПРИНУЖДЕНИЕ К СВИДЕТЕЛЬСТВОВАНИЮ НАСИЛИЮ

«[Охранник] начал избивать его железным прутом. Поначалу отец только сгибался под ударами, потом сложился пополам, точно сухое дерево, пораженное молнией, и рухнул на землю. Я смотрел на всю эту сцену не шевелясь. И молчал. На самом деле я прикидывал, как бы мне спасти отца и самому не оказаться избитым. Более того, гнев, который я испытывал в тот момент, был направлен не на [охранника], а на отца. Я сердился на него за то, что он не понял, как избежать ярости Идека. Вот что сделала со мной жизнь в концентрационном лагере»[288].

С точки зрения логики можно возразить, что старания сына помочь отцу были бы напрасны, что на самом деле активная демонстрация поддержки могла бы только увеличить опасность для обоих. Но этот аргумент – плохое утешение для жертвы, которая ощущает себя предельно униженной своей беспомощностью. Даже чувство возмущения больше не поддерживает ее достоинство, ибо оно преклонилось перед волей врагов и обратилось против дорогого ей человека. Чувство стыда и поражения рождает в подвергающемся насилию человеке не только отказ вмешаться, но и осознание, что тюремщики узурпировали его внутренний мир.

Заключенные, даже те, кто оказывает успешное сопротивление, понимают, что под крайним принуждением сломаться может любой. Они, как правило, различают две стадии этого процесса. Первая – когда жертва отказывается от своей внутренней автономии, мировоззрения, моральных принципов или связей с другими ради выживания. Происходит отключение чувств, мыслей, инициативы и механизмов оценки. Психиатр Генри Кристал, работающий с людьми, пережившими нацистский холокост, описывает это состояние как «роботизацию»[289]. Заключенные, которые пережили это психологическое состояние, часто говорят, что их низвели до уровня нечеловеческой формы жизни. Вот свидетельство Лавлейс о достижении этого состояния деградации, когда ее принудили к занятиям проституцией и порнографией: