Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

Сторонние наблюдатели, которые никогда не испытывали постоянного ужаса и не имеют представления о принудительных методах контроля, полагают, что в аналогичных обстоятельствах продемонстрировали бы большее мужество и сопротивление, чем жертва. Отсюда общая тенденция объяснять ее поведение, выискивая изъяны в ее личности или нравственных качествах. Военнопленных, поддавшихся «промывке мозгов», часто называют предателями[382]. Заложники, которые подчиняются захватчикам, публично подвергаются критике. Иногда к жертвам относятся суровее, чем к их мучителям. В скандально известном случае Патрисии Херст, например, заложницу судили за преступления, совершенные ею под угрозами, и она получила более длительный тюремный приговор, чем ее захватчики[383] Аналогичным образом женщины, не способные уйти из абьюзивных отношений, проституированные или под давлением предавшие своих детей, подвергаются небывалому порицанию[384].

Тенденция порочить характер жертвы очевидна даже в случаях политически организованных массовых убийств. После холокоста начались продолжительные дебаты о «пассивности» евреев и их «покорности» собственной судьбе. Однако историк Люси Давидович указывает, что «покорность» и «сотрудничество» – термины, применимые к ситуациям свободного выбора. В ситуациях лишения свободы они теряют свой смысл[385].

Ошибочные ярлыки в диагностике

Тенденция обвинять жертву значительно повлияла на направление психологических исследований. Она заставляла ученых и клиницистов искать объяснения преступлений, совершенных насильниками, в характере пострадавших. Многочисленные попытки отыскать у заложников и военнопленных предполагаемые дефекты личности, которые предрасполагали бы пленников к «промывке мозгов», не дали значимых результатов. Из этого неизбежно напрашивается вывод о том, что обычных, психически здоровых мужчин действительно можно принудить к немужественному поведению[386]. В ситуациях домашнего насилия, когда жертвы попадают в ловушку уговоров, а не в физический плен, исследования тоже фокусировались на личностных качествах, которые могли предрасположить женщину к участию в патологических отношениях. Но и здесь не вырисовывался сколько-нибудь последовательный профиль «предрасположенной к побоям» женщины. В то время как у некоторых жертв домашнего насилия действительно есть серьезные психологические трудности, которые делают их уязвимыми, большинство не демонстрируют никаких признаков серьезной психопатологии до того, как вступают в абьюзивные отношения. Большинство из них вступали в связь с абьюзером в момент жизненного кризиса или недавней утраты, когда чувствовали себя несчастными, отчужденными или одинокими[387]. Обзор исследований бытового насилия в отношении женщин приходит к выводу:

«Поиск личных качеств женщин, которые ведут к их собственной виктимизации, напрасен… Иногда люди забывают, что мужское насилие – дело рук мужчин. Учитывая это, неудивительно, что наиболее плодотворные исследования по объяснению такого поведения фокусировались на характеристиках мужчин. Удивительно другое – невероятные старания, вложенные в попытки объяснить мужские поступки, изучая личные качества женщин»[388].

Совершенно ясно, что обычные здоровые люди могут попасть в ловушку длительных абьюзивных отношений, но так же ясно и то, что после их прекращения эти люди больше не являются ни обычными, ни здоровыми. Хроническое насилие наносит серьезный психологический ущерб. Однако тенденция обвинять жертву долгое время мешала психологическому пониманию и диагностике посттравматического синдрома. Вместо того чтобы объяснять психопатологию травмированного человека как реакцию на ситуацию, сопряженную с насилием, психологи и психиатры часто объясняли возникновение этой самой ситуации его предполагаемой фундаментальной психопатологией.