Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

В самых крайних случаях люди, пережившие насилие в детстве, могут посягать на собственных детей или оказываются не способными защитить их. Однако в противоположность всеобщему представлению о «цикле насилия», передающемся из поколения в поколение, подавляющее большинство выживших не допускают его[378]. Многие ужасно боятся, что их детей постигнет такая же судьба, и изо всех сил стараются не дать этому случиться. Ради своих детей они могут мобилизовать эмоциональные и защитные способности, которые никогда не могли применить для защиты самих себя. В исследовании матерей с расстройством множественной личности[379] психиатр Филипп Кунс отмечал:

«Меня в целом впечатляет позитивный, конструктивный и заботливый подход к детям, присущий многим матерям с расстройством множественной личности. В детстве они сами подвергались насилию и теперь стремятся защитить своих детей от таких же несчастий»[380].

Когда люди, пережившие насилие в детстве, пытаются прийти к консенсусу во взрослых отношениях, формы психологической защиты, сложившиеся в детстве, становятся все более неадаптивными. Двоемыслие и фрагментация личности – изобретательные детские формы адаптации к семейному климату принудительного контроля, но в условиях свободы и взрослой ответственности они не просто бесполезны – они мешают развитию близких отношений и интегрированной идентичности.

Когда выжившие встречаются с задачами взрослой жизни, наследие их детства становится все более обременительным. Со временем, обычно на третьем-четвертом десятке лет, эта защитная структура может начать рушиться. Зачастую ускорителем этого процесса служит перемена в близких отношениях: распад брака, рождение ребенка, тяжелая болезнь или смерть родителя. Удерживать приличный «фасад» становится более невозможным, и прячущаяся за ним фрагментация становится явной. Происходящий надлом, когда и если он все же начинается, может принимать формы, подражающие буквально всем категориям психиатрических расстройств. Выжившие люди боятся, что они сойдут с ума или умрут. Фрейзер так описывает ужас и ощущение опасности от столкновения в зрелом возрасте с тайнами своего детства:

«Действительно ли я хочу открыть ящик Пандоры под отцовской кроватью? Как я буду чувствовать себя, обнаружив, что после четырех десятилетий следования подсказкам и решения головоломок наградой послужит знание о том, что отец подвергал меня сексуальному насилию? Смогу ли я примириться без горечи с тем, что потратила так много своей жизненной энергии на покрывание преступления?..

Я полагаю, многие скоропостижные смерти случаются тогда, когда человек завершает какую-то фазу жизни и должен стать другой личностью, чтобы продолжать жить. Феникс бросается в огонь, твердо намереваясь возродиться, но не спешит взлетать. В этот переходный момент я подошла к порогу смерти вместе со своим другим “я”»[381].

Глава 6. Новый диагноз

Большинство людей не знают о психологических изменениях, к которым приводит нахождение в неволе, и не понимают их. Поэтому общество склонно чрезвычайно резко судить о хронически травмированных людях. Видимые беспомощность и пассивность человека, подвергавшегося хроническому насилию, его загнанность в ловушку прошлого, непреодолимая депрессия, жалобы соматического характера, периодические проявления гнева или ощущение, что гнев в нем постоянно тихо тлеет, – все это часто разочаровывает и раздражает ближайших к нему людей. Более того, если человек был вынужден предать отношения, доверие общества или моральные ценности, в его сторону часто сыплются яростные обвинения.