Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

По мере усиления противостояния и нарастания ожесточенности боев нас стали перебрасывать с место на место. Меня перебросили на площадь Спасителя (Zbawiciela) к дому баптистов, оттуда с двойным ожесточением мы стреляли по немцам, поскольку видели, как украинцы разбивали о камни головы раненым и безоружным, кто уже не мог оказать сопротивление.

Бои продолжались еще две недели, и обстановка день ото дня становилась все тяжелее и тяжелее. Мы старались удержать позиции, на которые были поставлены. Во многих случаях когда один из нас вел огонь, другой спал прямо под окном.

В один из дней на улице Маршалковской близ площади Спасителя мы увидели приближавшуюся к нам толпу людей, размахивавших платками: «Не стреляйте в нас!». Мы опасались, что за ними как за живым щитом скрывались немецкие танки, как уже бывало не раз, и с напряжением выжидали. К нашей баррикаде приближались мужчины и женщины, старики и дети. Танков за ними не было. Немцы знали, что мы в затруднительном положении и продовольствие на исходе, и послали к нам вдобавок голодных. Они хотели задушить нас голодом.

Из дальних районов немцы открыли по нам жестокий артиллерийский огонь, который приносил огромные разрушения и человеческие жертвы. Минометные обстрелы вели к серьезным разрушениям и потерям[519]. По железнодорожным путям немцы подвезли батареи тяжелой осадной артиллерии («Большие Берты»), которые с варварской жестокостью обстреливали нас, в течение дня немецкая авиация бомбила, методично стирая с лица земли улицу за улицей. Дома, дворцы и т. д. – все результаты новых строительных технологий столицы становились грудой камней и песка. Во многих местах все горело, и облака красно-серого дыма простирались над городом, а по ночам огонь пожарищ освещал небо.

На улице Шестого Августа немцы подожгли дома 22 и 24. Когда пожар утих, а здания немного «остыли», мы заняли развалины, чтобы оттуда атаковать ключевые позиции, ибо в случае попадания их в руки немцев мы могли бы потерять все дома между улицами Шестого Августа, Натулинской, Мокотовской, Кошиковой и быть отрезанными от центра города. Мы решили захватить два эти дома и тем самым сорвать планы немцев. После тяжелых боев и больших потерь нам это удалось.

Жизнь в Варшаве в дни блокады шла своим чередом. Сложилось впечатление, что человек может приспосабливаться к любой обстановке. Люди привыкли к бомбежкам с воздуха и ходили постоянным перебежкам, чтобы укрываться в удалить домах во время артобстрелов. Многие погибли, и никто не обращал на это внимания, как, собственно, в дни тишины и мира. Сама жизнь утратила ту ценность, которой обладала в мирное время. Большинство населения было готово к смерти каждую минуту. На улице Кручьей снова расцвели торговля едой и долларами, а также самыми различными товарами. Не умерили пыла всякого рода «предприниматели», которые сновали по разбомбленным и сожженным домам в надежде хоть на какую-то наживу. Произошли новые трагедии: дети оставались без родителей, жены теряли мужей, престарелые слабли и стали умирать от недоедания, не было ни врачей, ни лекарств. В этих тяжелых условиях подняли головы преступные элементы. В рядах Армии Крайовой, как и в других группах, процветало пьянство.

Однажды после дежурства на позиции у окна[520] я сменился и зашел в маленькую комнату, чтобы чуточку поспать. В другой комнате отдыхала другая группа повстанцев из Варшавы, состоявшая из социальных низов Варшавы, и когда я подошел к ним, то увидел, что они пьют водку из больших стаканов. Они немного угостили и меня этим дорогим напитком. Когда я выпил, то почувствовал странный вкус, жидкость обожгла горло. Спросил, что же они мне налили. Ответили со смехом: «Чистый спирт, домашнее изготовление». Я задремал и погрузился в глубокий сон. Проснулся от странных звуков. Из соседней комнаты доносились стоны и вой. Когда я открыл дверь в соседнюю комнату, то содрогнулся от ужасной картины. Шесть человек лежали в различных странных позах, изо рта у каждого шла пена, а глаза были устремлены вверх. Я стремглав метнулся вниз и побежал в штаб на Маршалковскую за врачом. Когда мы с врачом вернулись, то ему не осталось ничего, как констатировать смерть. Он понюхал остатки «напитка» на дне стаканов и сказал, что это был технический спирт. Тела умерших мы завернули в одеяла и похоронили в тот же день с воинскими почестями.

Когда закончилось дежурство на позиции, я зашел к Ханке. Один из восставших сообщил мне, что она пытается меня срочно разыскать. Я пересек Мокотовскую и направился в один из домов, из которого был подземный выход на Маршалковскую. По дороге группа восставших[521] позвала меня: «Иго, присоединяйся к нам! Мы поймали “голубятников”» (так называли немцев, которые пробирались по занятой нами территории, поднимались на крыши занятых нами домов-развалин и стреляли по прохожим на улице). Их задачей было посеять страх среди жителей, чтоб у них сложилось впечатление, что немцы везде, и люди видели их даже там, где немцев и не было[522].