Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Мне он велел назавтра быть у командира Чермера и сообщил, что я начинаю официальную службу в Польской народной армии в звании сержанта. Я побежал с посланием в штаб АК, находившийся на Уяздовском бульваре, вблизи площади Трех Крестов. Офицер штаба приказал мне вернуться в свое подразделение АК и продолжить воевать в его рядах. Он обещал мне, что передаст приказ о моем освобождении от службы в АК с особой связной. Я ответил ему, что если я продолжу воевать в их частях еще немного, некого будет освобождать, поскольку меня хотят убить из-за того, что я еврей. После минуты нерешительности и колебаний офицер вручил мне документ об освобождении от службы в АК.

Мы организовали бригаду синдикалистов и расположились в здании кинотеатра «Империал». Нас было немного – лейтенант Чермер, сержант Йордан, учитель математики, еврей[530]; врач и его жена, тоже евреи. Затем присоединились остальные, среди них старый знакомый по Треблинке Верник. В нашей бригаде состояла примерно сотня человек. Как раз в это время стала распространяться газета синдикалистов, которая выпускалась Армией Людовой.

По ночам мы разжигали костры вдоль улицы Вильча (Wilza)[531] и ждали грузы с русских самолетов. Несколько ночей прошли в ожидании, и вот, когда мы почти потеряли надежду, услышали над собой шум мотора, а потом все стихло. Мы поняли, что летчик глушил мотор, а спустя короткое время на улицу приземлились тяжелые мешки. Внутри были автоматы ППШ и цинки с боеприпасами, мы вооружили ими нашу бригаду.

В один из дней встретил Зосю, которая до восстания являлась связной в Еврейской боевой организации и приносила отцу и мне деньги от нее[532]. Когда она увидела меня в форме повстанцев, да еще со знаками различия сержанта, она попросила меня вступиться за своего брата, который был арестован «аковцами». Я рассказал об этом генералу Скале, и он мне придал трех бойцов, вооруженных ППШ.

Когда мы находились на пути в район Черняков и были на площади Трех Крестов, немцы начали атаку в направлении пансиона глухонемых, где засели восставшие. Люди одной из этих групп попросили нас помочь отбросить немцев, поскольку учреждение находилось, можно сказать, на линии фронта. Мы выполнили их просьбу и помогли отразить атаку, а после повернули на Ксенженцу, которая вела в Черняков. Мы продвигались, защищаемые стенами домов от огня эсэсовцев под командой Дирлевангера[533], его части СС состояли сплошь из отпетых уголовников-штрафников.

Под огнем эсэсовцев мы пересекли улицу и прыгнули в траншею, которая укрыла от огня. Мы продвигались вдоль здания клиники, когда началась атака эсэсовцев на позиции повстанцев. Поднявшись на верхние этажи, мы сразу же открыли огонь по дирлевангеровским эсэсовцам. После часового боя и отражения атак, целью которых было отсечь центр города от Чернякова, мы пробились в этот район и нашли штаб «аковцев»[534]. Мы вошли вовнутрь и увидели полковника, высокомерного, одетого в предвоенную форму, сидевшего за письменным столом, а по сторонам – двух молодых девушек в одеждах, подчеркивавших их женские формы[535].

Я спросил полковника, в чем вина задержанного из Армии Людовой. В том, что он еврей? Он с большим трудом удержал себя в руках от гнева.

– Этот еврей был стукачом гестапо! – заорал он.

– На каком основании пан полковник считает это фактом? – спросил я.

– Мы взяли его у женщины – «фольксдойче», у которой он проживает.

– Пан полковник, вы не думали, что этот еврей прятался у этой фольксдойче от немцев?

– У него нашли списки всех евреев-стукачей Варшавы, – в его голосе звучали победные нотки.

С этими словами полковник вытащил из ящика стола и протянул мне список имен евреев. Я пробежал по нему глазами и, возвращая, спросил:

– В этом списке случайно не значится такой Вилленберг?

– Да, пан сержант, – ответил он, – может, вы поймали его на своем участке фронта?

– Нет, – сказал я с холодом в голосе, – Вилленберга не надо ловить, он стоит перед вами, пан полковник.

Он был сконфужен. Я сказал ему, что это был не список еврейских «агентов-стукачей», а тех, кому удалось бежать на арийскую сторону и получить помощь от социальных учреждений Еврейской боевой организации. В этом списке было имя моего отца. Я спросил, где содержится задержанный еврей, он прямо посмотрел мне в глаза и цинично ответил, что «ему это неизвестно».

Я понял, что ничего не смогу добиться, и вышел из комнаты вместе с тремя сопровождавшими меня солдатами, и вслед за нами сразу же выскочили две молодые женщины, одна из них перехватила меня на лестнице и шепнула:

– Я знала когда-то художника Вилленберга из Ченстоховы.

Я ответил, что являюсь его сыном. Ее подруга тоже призналась шепотом:

– И я тоже еврейка. Я внучка главного раввина Ченстоховы рабби Аша.

Я спросил ее, может, ей известно, что стало с тем арестованным еврейским парнем, и она с горечью ответила, что его расстреляли. Разочарованный безуспешной миссией, я возвращался с солдатами бригады.