Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Он взглянул на меня и продолжил писать: «Ты видел, во что превратилась Маршалковска? Немцы хотят сделать то, что делали в гетто. Они хотят превратить Варшаву в руины и уничтожить ее население. Русские, стоящие на противоположном берегу Вислы, ничего не делают для освобождения города. Очевидно, они ждут, когда немцы нас всех перебьют и от города не останется камня на камне».

Мы пришли в квартиру на первом этаже, в которой отец снял угол у одинокого человека, его «кровать», точнее, спальное место, находилась в кухоньке под окном, выходящим на двор. В квартире никого не было, и мы смогли побеседовать свободно. Я тут же накинулся на него с упреками:

– Папа, почему ты не спустился в подвал, в убежище, как все жители дома? Там ведь намного безопаснее, а тут в любой момент может упасть бомба.

– Я бы предпочел быть погребенным здесь, а не в подвале, – ответил отец и попросил, чтобы я перестал называть его профессором, он хотел, чтобы все знали, что я его сын. Его сердце было наполнено гордостью за меня, сражавшегося против немцев.

Спустя несколько дней я направился навестить отца. На улице меня окликнули по имени. Я обернулся и увидел бегущую ко мне Стефу, ту, что помогла мне связаться с польской народной армией. Едва обнявшись, она сразу же стала спрашивать меня: «Где ты? Чем занимаешься?». Когда она увидела у меня повязку на локте, спросила с тоской:

– Ты что, сошел с ума? Ты воюешь в Армии Крайовой? Почему тебя нету в Польской Армии Людовой?

Я ей вкратце рассказал, как вступил в ряды АК и в каком подразделении нахожусь, не обойдя и «острых углов»:

– Сейчас, после боев, в которых мы участвовали вместе, мои товарищи по оружию хотят меня убить, и только потому, что я еврей. Я никак не могу понять причин этой ненависти. Может, из-за осознания чувства вины, что не спасали нас, евреев, когда можно было спасти от депортаций в газовые камеры Треблинки?

Мы стояли посреди развалин улицы Маршалковской, бывшей когда-то славным местом. Стефа, пораженная моим рассказом, ответила:

– Иго, не все такие… Пойдем со мной в наш штаб PAL, это недалеко отсюда[527].

Мы прошли по коридору очень современного здания и оттуда спустились в большой бетонный подвал. В накуренной комнате трудно было различать в стоявших и сидевших фигурах офицеров. Шум в комнате оглушал, и мне трудно было слышать то, что говорила мне Стефа. В подвале был «простой рабочий», тот самый «человек из церкви», связавший меня со Стефой. Рядом стояли офицеры, и один из них докладывал ему о боях в Золибоже. Генерал слушал доклад и смотрел на всех, находившихся в подвале. Когда его взгляд остановился на мне, он крикнул:

– А ты, черт побери, где находился все это время? Когда началось восстание, я продолжал спрашивать Стефу, и она ничего не знала о тебе.

Он театральным жестом указал на меня и сказал:

– Я представлю вам человека, который забирал у немцев оружие на улицах Варшавы накануне восстания.

После слов одобрения он взял меня за руку и повел в свою комнату. По пути он обратился к находившейся здесь пожилой женщине:

– Тетя, сообрази что-нибудь пожрать.

Она принесла нам водки и ячменные блины. Генерал пожаловался, что у него больше офицеров, чем солдат.

– Большая часть наших людей воюет на окраинах Варшавы, немцы дробят наши силы. Мы находимся в пригородах, где жители никогда не разделяли левых взглядов. У нас здесь есть неполная бригада и части жандармерии. Сейчас мы формируем новую бригаду из остатков, воевавших в бригаде синдикалистов, которые пришли и присоединились к нам из Старого города через туннели. Мы в тяжелом положении, поскольку нас атакуют не только немцы, но и Армия Крайова, люди которой нас ненавидят[528]. Мы в их глазах коммунисты. Ты знаешь, что мы боевое ядро Польской социалистической партии. А в глазах «аковцев» каждый левый – враг. Они даже не хотели сообщить мне день и час восстания. Эти сукины дети боялись, что я сообщу об этом русским, которые находятся поблизости.

Он спросил меня, где я воюю. Я рассказал ему вкратце, не забыв упомянуть тот случай, когда мне стреляли в спину. Он внимательно меня слушал, молча, без комментариев, а когда я закончил, подозвал начштаба, низкорослого худого подполковника, и, не теряя времени, сказал:

– Пиши послание генералу Монтеру[529], сообщи ему, что Игнаций Попов, прозвище Иго, находится в составе нашей армии. Поскольку он нашел свое соединение, в котором служил, то (согласно соглашению между всеми воюющими организациями в Варшаве) должен быть в него зачислен. Когда ты напишешь письмо, дай мне его на подпись, да и ты подпиши его как начальник штаба.