Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Включение Булгаковым римских элементов в изображение Москвы дает основание полагать, что, несмотря на внешнюю хаотичность, столица обладает элементами имперской власти. Замеченные параллели между Воландом и Сталиным, во времена проводимых которым чисток и террора Булгаков писал свой роман, подкрепляют приведенный выше вывод[422]

. К примеру, по мнению Андрея Синявского, Булгаков, на собственном опыте столкнувшийся с деспотичностью Советского государства, в «Мастере и Маргарите» «показал, что советская история вступила в область непознаваемого, в поле действия каких-то демонических сил» [Синявский 2002: 147]. Синявский характеризует Сталина как «чародея, который самой истории сумел на длительный срок придать силу и видимость сказочной фантастики, безумного и кошмарного фарса». Утверждая наличие параллели между Сталиным и булгаковским магом, он заявляет: «Недаром в центре событий в романе Булгакова поставлен сумасшедший дом, в конечном счете охватывающий всю Москву» (там же)[423]

. Синявский отмечает, что облеченный властью Сталин стремился восстановить аспекты царского правления и в процессе сумел превратиться «в синоним всего государства и самой жизни на земле» [Там же: 142]. Если принять такое прочтение, то отсылки Булгакова к Риму, вместе взятые, намекают на российскую структуру власти, вероятно еще более запутанную, чем во времена Пилата, но в равной степени «римскую» по своей мощи и ценностям. Устанавливая в своем романе параллели между Ершалаимом и Москвой и намекая еще на связи с современным ему окружением сталинской эпохи, Булгаков изобразил свою собственную Россию – во многих аспектах ставшую преемницей Римской империи времен Пилата.

Слитое Булгаковым воедино изображение пилатовского Ершалаима и советской Москвы оказывается пародией на идею о том, что Россия – это мессианский Третий Рим. В романе оба города скорее напоминают Иерусалим из антиримского Откровения: «и трупы их оставит на улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят» (Откр. 11:8). Для Булгакова, помещающего действие древней части романа в Иудею, евреи играют значимую – и, без сомнения, отрицательную – роль в этом надругательстве над возможностью священного Нового Иерусалима. В Ершалаиме священник Кайфа и его соратники иудеи подвергают гонениям Иешуа и не позволяют Пилату простить Иешуа, когда он желает так поступить[424]

. Булгаков также отделяет Иешуа от исторических еврейских корней и окружения Иисуса: Иешуа заявляет, что семьи у него нет, хоть и упоминает, что отец его, возможно, сириец и что ученик у него всего один, и тот нежеланный, – Левий, но записанное им, по словам самого Иешуа, совсем не похоже на то, что он на самом деле говорил. В Москве тем временем жизнь Мастера разрушается из-за советских бюрократов от литературы, в одном из ранних черновиков романа четко изображавшихся евреями[425]

. В частности, критикующие Мастера – преемники Каифы – нападают на него за попытку «протащить в печать апологию Иисуса Христа» (151).

Связывая фигуру Иисуса из исторической части повествования с духовно устремленным русским писателем из современного пласта романа[426], Булгаков в определенном смысле созвучен мыслителям fin-de-siecle, таким, как Мережковский, которые представляли Иисуса скорее эллином (связывая его таким образом с русской духовностью), чем евреем[427]. Вера и «истинное» творчество для Булгакова тесно переплетены, и они находят идеальное воплощение в образах Иешуа и Мастера. Кайфа и литературные критики, напротив, продолжают говорить от имени религии и искусства, но по сути ими движет светская власть их римских городов, а не думы о духовном мире, столь ценные для Иешуа и Мастера. Финансовые директивы Римского в театре перекликаются с осуждением менял Иисусом в храме в Евангелии от Иоанна (Иоан. 2:13–16). И, продолжая эту цепочку профанации, преемник епископа Амвросия, русский Амвросий, в исступлении рассуждает о рыбе, символе Христа, – но в контексте ресторана «Грибоедов», где Амвросия хорошо кормят и где он имеет привилегии и претендует на статус гурмана. Рыбу там поглощают «фальшивые священники» советской культуры. Тем временем Воланду, фальшивому иностранцу, сообщают, что зарубежные посетители обычно останавливаются в «Метрополе», но он предпочитает гостинице квартиру Лиходеева: Рим, архетипическая метрополия, включает в себя каждый дом в России. «Святая Москва» осаждена Римом и Иерусалимом в их самых светских формах.