Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Брюсов незамедлительно отозвался колонкой в «Весах». Он заметил, что раб Платона остается рабом, и добавил, что даже те, кто был вовлечен в недавние революционные события в России, вправе их критиковать, – а партия, похоже, решила это право игнорировать. Сравнивая революцию 1905 года с восстанием римских плебеев, Брюсов спорит с мнением Ленина о необходимости единства мыслей. «В этом решении, – пишет он, – фанатизм людей, не допускающих мысли, что их убеждения могут быть ложны. Отсюда один шаг до заявления халифа Омара: “Книги, содержащие то же, что Коран, лишние, содержащие иное – вредны”» [Брюсов 2003: 98] («Свобода слова»)[201]. Брюсов добавил, что самой большой ценностью поэтов-модернистов были поиски свободы, даже если они вели к разрушению их представлений и идеалов, – поиски, запрет на которые единолично хочет обрести партия Ленина. Он приходит к выводу, что, хотя любая политическая партия стремится стать единственной, социал-демократы, пожалуй, стремятся к этому сильнее других. Помимо запрета творцам иметь необходимую исследовательскую свободу в их творчестве, цель социал-демократов, как прозорливо предположил Брюсов, в том, чтобы изгнать на «Сахалин одиночества» всех, кто не согласен с ними.

Реакция Брюсова на слова Ленина напоминает его описание нетерпимого, преданного делу епископа Амбросия, намеренного уничтожить прошлое ради создания новой, лишенной оттенков империи верующих. Это впечатление подкрепляется упоминанием халифа Омара, чье имя ассоциируется с популярной легендой о сожжении Александрийской библиотеки в VII веке. Более того, принимая в расчет антихудожественную направленность, которую Брюсов приписывал Ленину, полезно вспомнить Симмаха в «Алтаре победы» с его страхами, что новое христианское поколение не поймет речи Цицерона и латынь Ливия. В контексте «Грядущих гуннов», где изображается осажденная культура, можно подумать, что Брюсов идет по пути Мережковского, связывая христианских революционеров в Риме IV века с русскими революционерами начала XX столетия. (И впрямь, когда Юний видит Рею на поле рядом с Миланом, она одета в алые одежды.) Но есть решающее отличие: Брюсов оставлял современных ему творцов за пределами этого революционного и политического натиска. «Революция красива и, как историческое явление, величественна, но плохо жить в ней бедным поэтам. Они – не нужны» [Брюсов 1976: 654]. Революционный энтузиазм мог, без сомнения, дать пищу для творчества поэта в виде новых животворных впечатлений. Но для Брюсова революция была лишена оттенка ожидания тысячелетнего царства Христа, как у Мережковского, и поэт не выступает пророком новой апокалиптической революционной веры.

В контексте этих сложившихся опасений в отношении Ленина неудивительно, что первоначальная реакция Брюсова на большевистский переворот не была столь положительной, как можно было бы ожидать с учетом его репутации сторонника революции. Его поэзия раннего революционного периода, часть которой была опубликована намного позже, отражает явное беспокойство в отношении нового режима и его последствий. В стихотворении, написанном в начале января 1918 года и опубликованном впервые в 1993-м, он, к примеру, создал лирического героя, сердцу которого больно и «для борьбы нет сил»[202]. Его жена позже напишет, что в период Октябрьской революции Брюсов был нездоров и слабо отреагировал на события [Молодяков 1993:5]. В те месяцы Брюсов вернулся к работе над «Юпитером поверженным», но так и не закончил произведение и не изобразил победу христианства.

Тем не менее в 1918 году, когда большевики стали консолидировать власть, Брюсов, вероятно, как Юний, принял решение стать частью нового революционного режима, чем привел в ужас Мережковского и Гиппиус в числе прочих. Он работал в государственном издательстве и организовал литературный подотдел Наркомпроса. Склоняясь, как и Юний, перед новой, мощной, «рожденной судьбой» империей, Брюсов в 1920 году становится членом Коммунистической партии и работает в культурно-бюрократической системе до самой смерти в 1924 году[203]. Римско-русские параллели в его творчестве сохранились: он говорил И. Г. Эренбургу, что социалистическая культура так же сильно отличается от капиталистической, как христианский Рим от Рима императора Августа [Берков 1963: 51][204].