Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Но как Брюсов ни старался следовать своему завету идти вперед, он не смог полностью оторваться от культуры прошлого, которую любил. Пересматривая и усложняя свою позицию, высказанную Эренбургу, он пишет в статье 1918 года, что как христианская цивилизация училась у античности, так коммунистическая культура должна вырасти на основе того, что ей предшествовало[205]. В 1920 и 1921 годах он предлагал свои услуги в качестве репетитора латыни и преподавал различные курсы по античной цивилизации [Мочульский 1962: 175; Frajlich-Zajac 1990: 56]. В одной из лекций по римской истории 1918 года он пытался убедить слушателей, что прошлое связано с настоящим: «Припоминая уроки истории, мы можем не только предугадать, до известной степени, что ожидает нас в дальнейшем, но и почерпнуть советы для своей деятельности в настоящем»[206]. Эти слова Брюсова, обращенные к будущему, но устремленные в прошлое, как и он сам, снова перекликаются с Юнием, персонажем, которого он описал десятью годами ранее, – персонажем, который писал христианскую проповедь о грехах и человеческой ничтожности в своей монашеской келье, признавая в этот момент свое влечение к Гесперии в процессе написания. Революция победила империю римского толка, в которой Брюсов видел будущее для своей нации, и он смирился, насколько мог, с новой верой. Его римские романы предвосхитили как его вергилианское стремление идти вперед, так и его противоречивые и неоднозначные решения[207].

В какой-то мере история Юния отражает изменения, через которые Брюсов прошел в сфере литературы в течение нескольких лет до и после создания его римских романов, – изменения, обусловленные предшествовавшим общением Брюсова с Мережковским и другими авторами. В каком-то смысле Брюсов и Мережковский вели диалог о религии и искусстве более десяти лет. На рубеже веков Брюсов сопротивлялся не только попыткам Мережковского обратить его в свою новую веру, но и его стремлению соединить литературу и религиозные пророчества. В дневнике Брюсова отражено его общение с Мережковским и Гиппиус, которые еще в 1901 году призывали Брюсова присоединиться к ним в их религиозных исканиях (запись от 1902 года упоминает «отчаяние» Мережковского, когда Брюсов признался ему, что не верит в Христа) [Брюсов 19276:109,115]. В другой записи того же периода Брюсов отмечает, что Мережковский надеялся, что он «избран», из числа тех, кто спасется и спасет других (там же, 118). Сам Брюсов, хоть он и был заинтригован и в какой-то мере увлечен льстивыми увещеваниями супругов, решил не входить в эту последнюю категорию. Согласившись в 1902 году работать редактором журнала «Новый путь», основанного Гиппиус и Мережковским, Брюсов вскоре отказался от своих обязанностей, когда «нелитературность» сконцентрированного на религиозности журнала стала для него невыносима (там же, 133)[208]. К 1905 году он отмечает в дневнике, что разорвал отношения с Мережковскими, которые все больше проникались ощущением конца света и революционной активностью (там же, 136)[209].

Римские романы были нацелены на выражение литературного несогласия Брюсова с Мережковским в более широком контексте дебатов, разделивших символистское движение на противоборствующие группировки начиная с 1905 года и до его «кризиса» в 1910 году. Основная роль Брюсова в этих дебатах, уже очевидная по его реакции на «Новый путь», состояла в том, чтобы предупредить своих соратников-творцов об опасности присвоения религиозной либо другой внешней роли искусству. В статье 1905 года «В защиту от одной похвалы» он, к примеру, отрицал постулат Андрея Белого о провидческой миссии русской поэзии, утверждая, что поэтов следует судить только за достоинства и недостатки их поэзии (6:101). В 1906 году в ряде статей журнала «Весы» Брюсов нападал на недолго просуществовавшую литературную группу под названием «Мистические анархисты», включавшую в свои ряды Иванова и какое-то время Блока. Он насмехался над заявленным группой неприятием окружающего мира и тяжелым и темным языком, которым они выражали постулаты своего дела. Он бранил их за то, что объединение по нелитературному принципу было возвратом к утилитаризму[210]. Через несколько лет, когда начался кризис символистского движения, его известная статья «О речи рабской в защиту поэзии» спорит с религиозно нацеленными художественными взглядами таких писателей, как Блок, Белый и Иванов. Он заявлял, что «настаивать, чтобы все поэты были непременно теургами, столь же нелепо, как настаивать, чтобы они все были членами Государственной думы» (6: 178–179). Одному из своих собеседников Брюсов сказал в 1910 году, что ушел из «Весов» за год до этого «потому, что почувствовал, каким уже пережиточным, отсталым явлением стала их проповедь» [Ашукин 1929: 264].