Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Соратники Брюсова по творческому цеху, участвовавшие вместе в символистских дебатах, с их «проповедями» и продвижением идеи, основанной на религии «цели», стремились стереть границы между двумя различными явлениями: искусством и религией. Убежденные в собственных представлениях о теургической литературе, они напоминают христиан в римских романах Брюсова, которые относятся с нетерпимостью к другим идеям (символистское видение религии, конечно, отдавало предпочтение христианству различных, зачастую не православных конфессий). Язык мистических анархистов, который высмеивал Брюсов в статье 1906 года, в значительной степени отражен в экзальтированной, высокопарной манере Реи высказываться о ее «цели», связанной с христианством IV века. Его выдуманные портреты сумасшедших пророков могли иметь, вероятно, полемическую задачу, выходящую за пределы ответа на трилогию Мережковского и отвержения религиозной деятельности, к которой обратился Мережковский. Вновь Брюсов выступал за более широкое отделение церкви от искусства, а не их слияние, как многие его современники. Он сознательно уводил русский символизм от сосредоточенности на религии, которая, по словам его коллег, старалась очистить его от европейских «декадентских» ценностей, возвращая её, наоборот, к европейским истокам [Grossman 1989: 201].

С этим в какой-то мере согласуется тот факт, что Брюсов пошел по новому художественному пути, вдохновляясь французским поэтом и теоретиком литературы Рене Гилем. Гиль широко известен благодаря теории «вербального инструментализма» – попытке с научной точностью изучить эффект определенных звуков в поэзии. Интерес Брюсова к Гилю был, однако, больше сосредоточен на идее «научной поэзии», подчеркивавшей взаимодополняемость науки и искусства и уходившей от исключительно личного подхода к процессу творческого созидания. Однако, как и в ситуации принятия революции, это «обращение» Брюсова тоже не было полным и всесторонним. В своих ранних поэтических манифестах Брюсов провозглашал первостепенность души художника как источника вдохновения для его творчества, а в статье 1904 года «Ключи тайн» он провозгласил превосходство искусства над наукой (6: 87–91). И хотя его статья «Священная жертва» (1905) связала символизм и реализм, это было сделано в контексте «реалистичного» видения событий в собственной душе (там же, 97). При этом он признался в письме 1906 года к своей любовнице Нине Петровской: «Я не могу более жить изжитыми верованиями, теми идеалами, через которые я перешагнул. Не могу более жить “декадентством” и “ницшеанством”, в которые я верю, верю»[211]. Брюсов клялся в верности любым новым «истинам», которые могли указать ему выход из творческого тупика (Брюсов 1976: 790).

Идеи Гиля в ключевых моментах противоречили идеалам, восхваляемым Брюсовым, и в статье 1904 года он разъяснил свое мнение, что Гиль слишком был предан научной дисциплине, чтобы примириться с ролью бессознательного в творческом процессе. Кроме того, Брюсов на том этапе не мог поддержать отказ Гиля от души художника как объекта изучения. Однако к январю 1907 года Брюсов, отчаянно искавший новые художественные идеалы на смену тем, что утратили новизну и силу, написал письмо французскому поэту:

Чем глубже я изучаю Ваше творчество, тем больше восхищаюсь его величием и всемирным значением… я вижу, что дошел до пределов Вашей «научной поэзии». Ее принципы кажутся мне все более и более непоколебимыми, и, без сомнения, в один прекрасный день я удивлю друзей неожиданным превращением[212].

В статье 1909 года, посвященной теориям Гиля, Брюсов теперь утверждает, что современные поэты «эготичны» и их единственная цель – выразить свои эмоции. Эти поэты чужды современному миру и его научным прорывам (6:165–167). Последователи «научной поэзии» противопоставляли этой бесполезной роли поэта собственный идеал искусства – «сознательного, мыслящего, определенно знающего, чего оно хочет, и неразрывно связанного с современностью» (там же, 167). Погружаясь в «реальность», поэзия должна была установить связи с историей и социологией. Брюсов делает следующий вывод: «По-видимому, новейшая критика решительно разрушает все до сих пор выставленные учения о конечной цели искусства» (там же, 174). Невзирая на притягательность научной поэзии Гиля, в своей нетерпимости к другим идеям она напоминала церковь Амбросия, и поэтому принять ее было непросто для Брюсова, но он пытался этот выбор сделать.