Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Важно, что Юний пишет стихи Гесперии, хоть и волнуется, что она не оценит усилия такого скромного «провинциала», как он (63). Поскольку сиятельная Гесперия олицетворяет сам Рим, а имя ее тесно связано с Западом, влечение Юния в этом свете можно рассматривать как символическое для Брюсова извечное стремление России ассимилировать и овладеть европейской культурой, используя этот культурный ключ к славе и величию, которое олицетворяет собой Рим. В декадансе Брюсов видел прежде всего способ занять лидирующую позицию, сделав русскую литературу признанной частью европейской литературной арены: в дневниковой записи 1893 года он назвал декаданс художественным направлением будущего и заявил о своем намерении стать вождем этого движения («А этим вождем буду я! Да, я!» [Брюсов 19276: 12]). Мережковский представил образ России в духе Достоевского: Россия, с ее смирением и верой, а также с ее удаленностью от Запада, могла предложить Европе что-то крайне значимое и таким образом принести единство в мир. Сторонник вестернизации, Брюсов стремился интегрировать Россию в европейскую литературу – объединение, которое он воображал себе, было литературным, лишенным религиозного или мессианского подтекста. В этом состояла задача «Весов», и в этом было для него значение символистских дебатов. Избрав себе альтер эго, чья «провинциальность» означала по сути происхождение из определенной части Римской империи, Брюсов таким образом утверждал гражданство и для современной ему России.

Преклонение Юния перед Гесперией напоминает отраженные Брюсовым в ряде текстов отношения – не только между возлюбленными, но и между его лирическим «я» и строгой музой – всепоглощающий роман, задокументированный современниками Брюсова и позднейшими критиками. Ходасевич, например, писал, что Брюсов «любил литературу, только ее… Литература ему представлялась безжалостным божеством, вечно требующим крови» [Ходасевич 1996: 156]. В своем раннем стихотворении «Юному поэту» (1896) Брюсов призывал начинающего поэта поклоняться искусству прежде всего (1: 100). Поэт должен обожествлять свою музу. «Мои стихи как дым алтарный», – написал он в 1911 году (2:66). И такое поклонение несет в себе жертвенный элемент. В «Священной жертве» Брюсов призывал русских творцов бросить себя «на алтарь нашего божества». «Только жреческий нож, рассекающий грудь, дает право на имя поэта» (2: 99).

Подобно этому сценарию, Юний безнадежно увлечен Гесперией – даже когда он осознает ее манипуляции, он не в силах противиться ей. В начале «Алтаря победы» он приносит ей клятву, а в «Юпитере поверженном» заявляет с гордостью, что никогда ее не нарушал (87–88, 423). Эта клятва причиняет ему боль и даже грозит смертью, пока он служит Гесперии одной и никому другому. Она подчеркивает опасность, кроющуюся в преданности Юния, когда дает ему кинжал с написанным на нем девизом: «Учись умирать!», второй же она дарует ему в момент опасности (92, 308). Выражая свои намерения прямо и без колебаний, она требует смерти Юлиания, также привязанного к ней, когда она начинает сомневаться в его преданности (286). Даже испытывая влечение к Рее и не чувствуя вдали от Гесперии столь остро искушения, вызываемого ее близостью, Юний не подвергает сомнению необходимость соблюдать клятву, включая обещание убить императора. Когда его бросают в подземную темницу за его действия, он начинает писать стихи, часто выражающие ненависть к женщине, которая довела его до такого состояния, но всегда признающие ее власть над ним. И когда в начале романа «Юпитер поверженный» она зовет его к себе после десяти лет молчания, Юний без колебаний бросает жену и умирающего ребенка. Он находит, что Гесперия не изменилась: ее красота вечна.

Юний принадлежит к галерее брюсовских протагонистов-любовников: как пишет Диана Бургин о героях брюсовских баллад, многие из которых родом из мира античности, Брюсов «так часто описывает страстные свидания между склонным к подчинению, почти бессильным поэтом и доминирующей, властной женщиной, чья жестокость становится в итоге злом во благо, возвращая творческую силу слабому мужчине». Бургин поясняет, что для Брюсова баллада служит «метарассказом поэтического поиска вечной истины искусства», а его герои переживают символическую смерть от страсти, чтобы творить [Burgin 1986: 64–65]. Болезненные отношения поэта со своей музой находят художественное выражение в повествовании об опасной, меняющей героя страсти. Айрин Масинг-Делич отмечает также, что в поэзии Брюсова боль, которая отражается в «спусках в адские глубины», «помогает ему преодолеть безразличие, подымает в нем подавленные чувства и стимулирует поэтическое творчество» [Masing-Delic 1975: 390–392]. Пережитый Юнием в миланской тюрьме опыт и в целом его отношения с Гесперией увековечивают эту парадигму в другом жанре.