Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

В статье 1918 года «Катилина», написанной всего через несколько месяцев после большевистского переворота[228], Александр Блок открыто и неоднократно утверждает связи между прошлым Рима и настоящим и будущим России. Предметом статьи является римский заговор Катилины в 63 году до н. э., неудачный и в значительной степени оклеветанный, и его печально известный предводитель. Блок описал его не только как провозвестника перемен, которые принесет миру Иисус Христос, но и как «римского большевика» [Блок 1960–1965, 6: 86][229]. Таким образом он представил заговор Катилины в новом свете – как предтечу первых шагов большевиков к всеохватывающей «мировой революции». Он также выразил идею о связи между Иисусом Христом и русскими революционерами, укрепив и прояснив свое послание – относительно появления Христа в конце его противоречивой революционной поэмы «Двенадцать» (1918), где показаны двенадцать мародерствующих красногвардейцев. Наконец, связав заговор Катилины со стихотворением Катулла «Аттис» примерно того же периода (стих 63), Блок заявил об уникальности способности художника ощутить, постичь и сохранить «трепет» эпохи (86), ее значимость для будущих поколений.

Блок выразил в статье свое неприятие «мертвых схем, вроде параллелей, проводимых между миром языческим и миром христианским, между Венерой и Богородицей, между Христом и Антихристом» (76), таким образом вызывая в памяти написанную ранее трилогию Мережковского. Блок настаивал, что такие «параллели» – удел «книжников и мертвецов» (76), но «Катилина» движется вперед, в новую эру значимых русско-римских параллелей, путь к которой проложил Мережковский[230].

В Древнем Риме Блока протохристианский заговорщик, фигура которого связывается с Востоком и русскими революционерами, бросает вызов разлагающемуся Римскому государству, которое ассоциируется (в этом эссе и других сочинениях данного периода) с современной имперской Россией и ее приверженцами в Западной Европе. И художник – Катулл в античном мире и Блок в современном – оказывается фигурой, наилучшим образом способной понять и интерпретировать хаос событий, происходящих вокруг.

Статья Блока, в отличие от романов Мережковского, не содержит призыва к оружию под знаком религии, адресованного русской интеллигенции; лишено оно и брюсовских рассуждений о художественном творчестве как высшей цели, выше которой нет и быть не может. Блок же, скорее, говорит о революционных архетипах, заново воплощаемых время от времени персонажами, которые отрекаются от себя и претерпевают преображение в тот же момент, как выходят за пределы профанного, исторического времени и оживают, оказавшись в освященном, прошедшем, несущем вдохновение моменте[231]. Художник, участвующий в этом процессе, жертвует собственной личностью, отождествляясь со своей меняющейся эпохой. Поступая так, он не только становится величайшим мифотворцем, способным создать и отразить новый мир, но и революционным мифом для самого себя, отождествляемым с самопожертвованием и силой персонажей прошлого и вдохновляющим героев будущего. Поскольку грядущие потрясения, предсказанные его предшественниками для России, теперь вышли на первый план, Блок перекраивает римскую модель в символистском ключе, приспосабливая к новой эпохе, и утверждает, что индивидуальное, личное преображение повстанцев и художников, будь то в древнем Риме или современной России, может привести, по крайней мере на какое-то время, к преображению мира[232].

Близкий, знакомый мир

Я выбираю… ту эпоху, которая наиболее соответствует в историческом процессе моему времени.

Александр Блок. Катилина (1918)