Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

До нашего времени его творчество представляет собой самый важный в русской традиции образец художника, стремившегося интегрировать религию и культуру как в теории, так и на практике, вместо того чтобы рассматривать их как отличные друг от друга или конфликтующие силы [Davidson 1989: 8].

Христос объединяется с эпическими героями и их авторами, вдохновляя Иванова на творческий поиск.

Религиозное значение, которым Иванов наделял культуру, также означало, что в его понимании христианство было священным продолжением античного мира, а не его заменой, так же как Дионис был предтечей Христа; и в контексте объектов искусства, отображенных в сонетах, духовное было продолжением материального. Вот почемурах готапа возвещает о приходе более великого христианского покоя. Вот почему в четвертом сонете фонтан, имеющий форму полузатопленной ладьи, уступает через несколько строчек место церкви. Земное может становиться духовным, особенно если проходит крещение водой; искусство ведет к посвящению[326]. Таким образом, полулюди-полубоги, изображенные в сонетах, от полубожественного Энея до Диоскуров, готовят путь для прихода Богочеловека Христа, которого приветствует последний сонет, а повторяющееся соединение человеческого и божественного напоминает читателю об их высшем, идеальном единстве. И Иванов, раз за разом совершая поэтическое погружение в красоту римских фонтанов и голубого неба, идет по их стопам, рождаясь заново и возносясь «в каждое утро ежедневно пробуждающегося духа». Августин-персонаж плачет по Дидоне, а Августин-автор осуждает его слезы. Данте-персонаж сожалеет о том, что Вергилий не может следовать за ним в рай, а Данте-автор сам это ему запрещает. Однако для Иванова-символиста между искусством и жизнью нет конфликта. Принимая прошлое и устремив взгляд в будущее, он воспевает творческий потенциал и первого и второго, свободно объединяя античный гуманизм и христианство в присущем его сонетам широком видении христианской веры. В духе вергилианского восприятия Рима Ивановым мирская власть становится частью более обширного царства веры, по мере того как земные царства возрождаются и преображаются, превращаясь в художественный текст. Согласно изложенным далее объяснениям и анализу, синкретическое и сконцентрированное на мифологическом аспекте отображение Рима, представленное русским поэтом в сонетах, рождает воспоминания о его концепции идеальной России как Третьего Рима и в то же время выходит за рамки этой концепции.

Русский поэт и Третий Рим

Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?

Федор Достоевский. Пушкинская речь.Дневник писателя (1880)[327]

В дневниковой записи от 2 декабря 1924 года Иванов говорит о своем состоянии духа во время написания шестого сонета цикла: «Написал Fontana delle Tartarughe. Неустанная дума о нашей революции, и распространении революции, о завтрашнем дне Европы» (3: 852). Изображаемый Ивановым один из самых игривых фонтанов Рима, представляющий собой группу мальчиков, танцующих на дельфинах, кажется, имеет мало общего с русской революцией, но Иванов умеряет веселость играющих мальчишек упоминанием «меланхолий», которые испытывает Лоренцо Медичи, покровитель Микеланджело и да Винчи, живший в XV веке (его прозвище – Лоренцо Великолепный – отразилось в прозвище самого Иванова – Вячеслав Великолепный [Фотиев 1964: 222]). В записи, сделанной на следующий день, он более подробно рассуждает на эту тему: «Всё время, что я за границей, я твержу: “Hannibal ad portas \ Разумею коммунизм. Все в один голос говорили: неправда. Теперь вся Франция испуганно кричит о коммунистической опасности» (3: 852). Русско-римская связь здесь становится яснее: коммунизм, завладевший страной Иванова, и угроза его потенциального распространения на запад, в Европу, сравнимы в мыслях поэта с событиями III века до н. э. во Вторую Пуническую войну, во время которой карфагенянин Ганнибал вторгся в Италию и завоевал часть ее территории[328]. У России появился свой Ганнибал, и теперь сражение могло продолжиться на территории Европы, угрожая ее многовековой, пронизанной духовностью культуре.