Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Когда произошла Февральская революция 1917 года, Иванов радовался, убежденный, что теперь пришло время для России исполнить свою христианскую миссию для всего мира. В стихотворении «Гимн» (апрель 1917-го) он восклицает: «Мир на земле! На святой Руси воля!» (4: 60). Однако по прошествии нескольких месяцев Иванова стало беспокоить то, что правительство Керенского недостаточно религиозно: именно в этом его недостатке он видел основную причину успеха большевистского переворота, произошедшего в ноябре[334]. Испытывая ужас по поводу того, что советское правительство открыто отвергает христианство, Иванов подвергает его жесткой критике в ряде стихотворений, написанных в 1917–1919 годах; Иванов призывает русских вспомнить об их вере в Бога – единственной силе, способной воскресить нацию[335]. В стихотворении 1918 года «Лазарь» он, к примеру, говорит о возрождении России во Христе, сродни воскресению Лазаря, – возрождению, которое придет с поражением режима большевиков (4: 77). Акцент, который Иванов делает в произведениях военного периода на Константинополе как оплоте христианской, славянской общности, подкрепленный постоянным для него в революционный период повторением мысли о том, что Россия должна стать всеобщей освящающей силой, перекликается с его более ранним представлением о России как о Третьем Риме. Однако, помимо несколько недальновидных высказываний периода Первой мировой войны, Иванов никогда не озвучивал никакие подробности того, как это идеальное представление должно воплотиться в жизнь.

В трудные послереволюционные годы противостояние Иванова атеистическому советскому режиму усилилось, и на протяжении 1920-1930-х годов, когда он написал и опубликовал «Римские сонеты», он все больше разочаровывался во власти и способности русской нации достичь целей, которые он предвидел для нее. Пока он писал «Римские сонеты», он признавался в своем дневнике, что коммунизм опасно притягателен для тех, кто не в силах противостоять его лживой соблазнительности: «Коммунизм… один может быть суррогатом веры и на вопрос о смысле жизни дает ответ в терминах почти космических» (3: 851). Коммунизм, таким образом, был противоположностью России в ее идеальной форме – России как всеобщего, объединяющего Рима. Она создала коллективную империю, поддерживаемую легионами, вместо пророческого свободного Царства Божьего, которое предвидел Иванов. Как он написал Дю Босу в 1930 году, большевики, противопоставившие себя христианству, задавали вопрос: «Ты с нами или с Богом?» (3: 427)[336]. Иванов пояснял, что в период, последовавший после эмиграции, осознал: «Лодка Рыбаря была единственным ковчегом спасения среди потопа, поглотившего мою родину и грозящего поглотить все пораженное христианство» (3: 427). Его постепенный переход к католичеству можно рассматривать в этом свете.

Сонеты Иванова отражают его сложные и меняющиеся взгляды того римского периода и их связи с Россией[337]. Он в принципе не отказался от своего идеального понимания всеобщности России: он вновь выразил эту идею в письме 1935 года, ссылаясь на мысль Достоевского о том, что «стать настоящим русским… значит… стать… всечеловеком». «Вы сетуете о “разрушении русской культуры”; но она не разрушена, а призвана к новым свершениям, к новому духовному сознанию», – написал Иванов[338]. Именно в этом контексте «всеобщности» он объяснял свой переход в католичество (там же), сказав Дю Босу в 1930 году, что этим переходом он исполнил свой «личный долг» и «в своем лице» «долг» «своего народа» (3: 429). Кроме того, он переиздал очерк «О русской идее» в немецком переводе с некоторыми изменениями, не затрагивающими главных идей очерка [Bird 2001: 280]. Но переезд из России в Рим состоялся как физически, так и метафорически, когда Иванов прошел свой путь, обозначенной его предшественниками, и нашел в католичестве единение, к которому стремился. Его сонеты парадоксальным образом отражают как его последовательность – неизменное вненациональное понимание всеобъемлющего русского характера и преданность делу его возрождения и воплощения, – так и его долгое странствие с востока на запад, к «оплоту», созданному римским католичеством и «первым» Римом.