Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Таким образом, склонность России к утрате себя, к нисхождению должна достичь кульминации в ее возрождении, и русские, потеряв свою идентичность, последуют путем Рима и переродятся, достигнув славного, священного универсализма. Потеря границ и всеобщее единство, связанное с этим процессом, воплощались для Иванова в том, что он называет «соборностью», определение которой дает его помощница Ольга Дешарт как «принцип единства в Граде Божьем; она объединяет живое с живым и живое с мертвым, она возникает из Memoria Aeterna и создает Communio Sanctorum» [Deschartes 1954: 48]. «Соборность должна превозмочь духовную энтропию и отчуждение», – поясняет Томас Венцлова [Venclova 1989: 210]. Таким образом, «соборность» можно отождествить с представлением Иванова об идеальной России, самопожертвованием, нисхождением и вознесением Третьего Рима, объединяющего время и пространство и отрицающего преграды национализма и индивидуализма[330]. В том же очерке, после цитирования слов Анхиза к Энею о предназначении Рима (перекличка с которыми есть в очерке 1931 года о Вергилии), Иванов отметил «провиденциальную волю и идею державного Рима, становящегося миром» (3: 326). Он также добавил, что рах готапа «выработана была сложным процессом собирательного мифотворчества: понадобилась и легенда о троянце Энее, и эллинское и восточное сивиллинское пророчествование, чтобы постепенно закрепилось в народном сознании живое ощущение всемирной роли Рима» (там же). Таким образом, создание религиозного единства было, по сути, художественным актом, что согласуется с концепцией Иванова о священном поэтическом творчестве и ассоциируется с идеей национального предназначения – будь то Рима или, в случае Иванова, России.

Как утверждает Иванов в 1909 году, теперь пришел черед России взять на себя римскую роль объединения мира: «Мистики Востока и Запада согласны в том, что именно в настоящее время славянству, и в частности России, передан некий светоч; вознесет ли его наш народ или выронит, – вопрос мировых судеб. Горе, если выронит… благо для всего мира, если вознесет» (3: 327). Россия могла последовать по пути Вергилия и Энея в признании и создании священного единства.

Во время вступления России в Первую мировую войну Иванов снова заявил о своей вере в судьбоносную миссию своей страны как свидетельницы Христа. И снова он опирался в своей концепции на римские идеи, на этот раз делая акцент на восточном преемнике Рима – Константинополе. Как отмечает Бен Хеллман, Иванов расценивал эту войну как борьбу за Царьград между двумя противниками: Германией, которая в понимании Иванова ассоциируется с нехристианским Востоком и монголами – вероятно, из-за союза с турками-мусульманами, – и православной Россией, наследницей Византии и восточного христианства [Hellman 1995: 117]. В стихотворении 1916 года «Буди, буди» Иванов, к примеру, заявил: «Русь, в царьградскую порфиру \ Облачась, не рабствуй миру!» (4: 51)[331]. А в стихотворении «Чаша Святой Софии» (1915), очерках «Польский мессианизм как живая сила» (1916) и «Духовный лик славянства» (1917) он призывал к «освобождению» Константинополя от турецкого, мусульманского правления, утверждая, что город должен вернуться к христианству и стать столицей объединенного славянского христианского сообщества, которое скажет свое священное «слово» всему миру[332]. Таким образом, как и в 1905 году, во время Первой мировой войны у русских была важная задача: утвердить христианство под угрозой со стороны нехристианского Востока, парадоксальным образом ассоциирующегося не только с исламом, но и с Германией. «Я думаю, что эта война по своему существу является священной, освободительной, и считаю ее великим благом», – написал Иванов в письме 1914 года[333].