Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

В строках 2 и 3 первого сонета лирический герой Иванова приветствует Рим на латыни: «Ave Roma». Вкрапление латинской фразы в кириллический текст семантически связывает Россию с западным миром, перекликаясь также с переездом самого поэта из России в Рим. Это единство подчеркивается схемой рифм в обоих катренах, где повторяются морфемы Рим и Roma. Алексей Климов отмечает, что такой повтор усиливает «молитвенное отношение пилигрима» к городу, добавляя: «Постоянное упоминание объекта поклонения является главной чертой любого литургического языка» [Klimoff 1986:127][347]. Постоянная рифмовка русского и итальянского названий Рима также соединяет их друг с другом, подчеркивая заодно связь между Россией и Троей, находящую явное выражение в этих двух катренах. В последней строке второго катрена упоминается «царь путей», снова лингвистически связывая два Рима. Помимо пространства, сливаются также разные временные периоды, когда слова, отражающие понятия временности, такие как «древних», «поздний» и «вечерний», противопоставляются «вечному» Риму. Это смешивание временных периодов или нарушение принятого их порядка отражается в рифмах Иванова, например в строке 10, где наблюдается необычный пропуск трех ударений («И памятливая голубизна»). Понятия синестетически обретают цвет: голубой ассоциируется с памятью, а золотой – с ласковостью мечты, когда чувства тоже сливаются в первом сонете[348].

Второй сонет продолжает тему Трои, вызывая в памяти появившуюся в первом сонете ассоциацию между Ивановым и Энеем. В нем сочетаются древнегреческие мифические истории о Диоскурах и упоминание древнеримской скульптурной группы, увековечившей их. Иванов использует множественное число слова «сага», заимствованного из германских языков, для характеристики легенды о чудесном посмертном явлении братьев у источника Ютурны, и разные культуры, временные периоды и народная память сходятся вместе в контексте божественного откровения. Республиканский Рим занимает центральное место в тексте Иванова и затем сливается с современным миром, в котором живет поэт, и в завершающем терцете стихотворения он упоминает современное расположение статуй на холме Квиринал, одном из легендарных семи холмов Рима[349]. Этой отсылкой поэт будит память о легендах, которые в описании фонтана Треви в восьмом сонете благословляют его собственное пребывание в городе. Перекличка с более ранними русскими поэтами появляется в этом сонете и входит в многослойный мир Рима через рифмы («мира» и «кумира», использованная Пушкиным в части второй поэмы «Медный всадник», 1837) и выбор определенных слов (например, слова «сага», напоминающего о стихотворении Лермонтова «Когда волнуется желтеющая нива» (1837), чуть ли не единственном упоминании этого слова в русской поэзии XIX века[350]), а греческие и римские легенды сливаются с русской культурой, увековечивая уже установившиеся связи.

Третий сонет продолжает связывать культурные формы и миры, отражая литературу, музыку и архитектуру и упоминая греческого поэта V века до н. э. Пиндара, журчание воды в фонтанах и акведуки. Название сонета «L’acqua felice» относится как к акведуку с таким названием, построенному между 1583 и 1587 годами, в правление папы Сикста V, и к фонтану рядом со школой Дмитрия Иванова, и хронологические периоды снова сходятся, и русский эмигрант взаимодействует с Римом[351]. Как пишет Иванов в примечании к сонетам, этот акведук питает несколько римских фонтанов (их количество отражает множественное число словосочетания «родников счастливых»), один из них расположен возле статуй Диоскуров. Дополнительной связкой между сонетами II и III является то, что поэт Пиндар был известен своей поэмой, прославляющей олимпийские победы, а Диоскуры принимали участие в Олимпийских играх. В 11-й строке упоминаются древние «морские боги» из греко-римских легенд, создавая еще одну связку с предшествующим сонетом и его древними богами. То, что «резец» созидает этих богов, формирует связь между прошлым Рима, с его прежней религией, и искусством. Сочетание в пятой строке старославянского «кладязь» и слова «саркофаг», имеющегося и в греческом, и в латыни, снова устанавливает связь между Россией и древней античной традицией[352]. Заключительный терцет сонета, как и терцеты сонета II, имеют целью перенести читателя из прошлого Рима в его настоящее, по мере того как читатель вбирает в себя описания сонных пустынных залов периода Возрождения, слушающих голоса фонтанов.