Три года одной жизни

— А я и в самом деле прошу слова, — сказал Михаил. — Как-никак вступаем в новый год... Канун праздника, а мы с Володькой чуть было не поцапались...

— По какому же это поводу? — спросила Тоня.

— По поводу... что есть дезертирство. Когда просились в шахты, представляли себе, конечно, все иначе — ударная работа, трудовая героика... На деле же — копались, как кроты, пока не придавило... И вопрос: где первый камешек обвала? Скорее всего наверху. Так подвиг ли — копаться под землей и дальше?

Наступило неловкое молчание, поднятые было мензурки поставили опять на стол.

— Что значит — копаться под землей? — отозвалась первой Тоня. — По-моему, подвиг — это быть там, где труднее...

— Причем тут вообще подвиг? — прервал ее Владимир. — Есть просто слово комсомольца — дал его, должен сдержать. Вот и все!

— Расфилософствовалось выездное бюро, — примиряюще заговорил Костя. — Бросьте вы. Столько не виделись! Давайте хоть выпьем.

Выпили.

— А знаешь, — весело сказала Владимиру Тоня, — на вечере самодеятельности Иришка читала твои стихи.

— Добралась-таки. Какие же?

Тоня продекламировала:

Запомни, сердце: ты в сраженье Должно быть только впереди. А сдашься — нет тебе прощенья, Тебя я вырву из груди!

— Читала и била себя кулачком в грудь, — продолжала Тоня. — Так все аплодировали, что пришлось ей читать второе. Знаешь, про березку...

Она догадывалась, конечно, кому было посвящено это стихотворение.

— А теперь что-нибудь сочиняешь? — спросил Володю Костя.

— Придумывается иногда, но не записываю, некогда.

— Так помнишь же, наверное... Прочти! — не отставал Костя.

— Прочти! — попросила и Тоня.

Володя подошел к окну, подышал на морозный узор стекла.

Бродят всякие: то ли друг, то ли враг?! Сердце, сожмись в кулак. Слышишь: пламя бушует, гудит. Это гнев в моей груди!

— Что верно, то верно, — задумчиво вставила Тоня, — бродят всякие... Месяц назад в Липатовке заготовителей-комсомольцев сожгли живьем. В каждом селе приходится создавать дружины содействия чекистам...

— Ой, ребята, — спохватился вдруг Костя. — Мы же опоздаем на поезд. До станции сорок минут ходьбы...

Тоскливо стало у Владимира на душе после ухода друзей. Не мог он больше торчать в этих пропахших карболовкой стенах. Выпросил у Насти свою одежду, пальто, валенки, вышел на улицу. Не заметил, как оказался около общежития.

У дверей висел плакат: «Стой! Вытер ли ноги?» Под ним — скоба и влажная тряпка. В коридоре — половики, дощечка с надписью: «Окурку место здесь» — и внизу вместо урны старое ведро. Уж не выселили ли ребят? Молодцов прошел в свою комнату. Койки, тумбочки на прежних местах, но все преобразилось. В углу, где вырастала обычно куча спичечных коробков, скомканных папиросных пачек, — вытянувшийся чуть ли не до потолка фикус. Тумбочки застланы газетами, на окнах — вырезанные под кружево бумажные занавески. Гвозди из стен повытасканы, вешалка устроена у дверей, на общем столе — клеенка. Усмехнулся Володя: «Бумажные занавески, салфеточки — мещанство, конечно, но важно другое: стремление к чистоте, порядку... Чья, интересно, инициатива?»

С ведром и шваброй в руках вошел, прихрамывая, Тишин. Увидев недоумевающего Молодцова, поставил ведро, хитренько улыбнулся.

— Дежурный! — послышался в коридоре звонкий девичий голос. — Кто наследил?

— Поди да погляди! — отозвался Тишин.

В дверь просунулось веснушчатое лицо почтальонши Дуняши.

— Не твой ли почин? — догадался Молодцов, все еще с удивлением разглядывая комнату.

— Почему мой, общий.

— Ребячий?!

— Не ребячий, а девчачий... В коммуну вступают четверо девчат.

— Сама, видишь, в забой решила идти и трех товарок сагитировала, — вставил Тишин. — В ответ, стало быть, на вылазку классовых врагов... Ребятам смех, так комсомольского секретаря привела.

— Разговорился! У самой язык есть! — прикрикнула на Тишина девушка. Стала, подбоченясь, перед Молодцовым. — Дурни ребята ваши, вот кто! «Девчонка в забое, что баба на корабле». А девушки будут и на кораблях, и в забоях — вот! В вашу коммуну не примете — свою создадим!

— Постой, постой! — остановил Дуняшу Владимир. — Ты не торопись. Кто сказал: «Девчонка в забое, что баба на корабле?»

— Губач.

— Неумное заявление. Не пойму одного: о каких девчатах речь?

— Не все ли равно, о каких? Настя-экспедиторша, Феня-приемщица, Таня-уборщица...

— Весь узел связи?

— На связи справятся и несоюзные... Комсомолкам место в забое! — решительно заявила Дуняша, повернулась, ушла.

Молодцов посмотрел на Тишина.

— Ну, а это-то, — он обвел глазами комнату, — кто все-таки затеял?

— Она — кто же! — широко улыбнулся Тишин. — Стыдно, говорит, за такую бескультурную коммуну перед товарками. Вот и скоблим цельных два дня.