Три года одной жизни

— Нет, — заверил Яша, — в степи ни души. Считают, что газами вас прикончили.

— Это хорошо, — усмехнулся Бадаев.

Федорович принес массу новостей: опять взрыв в порту, в бывшем Доме Красной Армии организован «Союз ветеранов деникинской армии».

В шифровке, которую принес Яша, об этом же «союзе» сообщал примарь Нерубайского: «Ветераны» — переодетые полицейские».

Это заметил и Яков:

— Топают, подонки, будто гоняли их строевым вчера, а не двадцать лет назад.

В подвал Дома Красной Армии сгружали уголь. Ребята из Яшиного отряда подрядились помогать рабочим и подложили под стены тол. Но взрывать дом категорически запретил Федорович. «В таких вещах анархию разводить нельзя. Нужно согласовать с советом отряда». Затем-де и спустился с Яшей в катакомбы.

Яков видел объявление, приглашавшее «ветеранов-деникинцев» на встречу с «особой императорского двора».

— Вот эту «дворовую особу» со всеми подонками и взорвать бы, — горячился Яков.

— Когда, в какие часы собираются? — спросил Бадаев.

— Девятого февраля в семь тридцать утра... Видать, и «особа» встает по-казарменному.

Упускать случай не следовало, тем более, что взрывчатка была уже подложена. Вместе с этой операцией Бадаев намеревался предпринять новую попытку вывести остававшихся еще в шахтах Дальника гласовцев. Сделать это, если не будет иной возможности, он предполагал вооруженным налетом. Поэтому назначил на восьмое февраля сбор командиров и подрывников городского отряда.

— Квартиру я сменил, — сообщил Федорович. — За старой, мне кажется, следят.

Он достал небольшой планчик и пояснил:

— Квартира, правда, на четвертом этаже, но имеет четыре выхода— в переулок, во двор, на чердак и через ванную в шахту вентиляции. Шахта выведена из подвального овощехранилища на крышу. Яков смастерил в ней блок: хочешь — поднимайся на крышу, хочешь — спускайся в подвал.

Бадаев посмотрел план новой явочной квартиры и повел Яшу к саперам подземного лагеря — нужно было продумать механику взрыва.

Федорович подсел к Мурзовскому — наконец-то они остались одни.

— Ну как, старина? — спросил друга Федорович.

— Не могу, — признался тот. — Ты вот наверху — казалось бы, и опаснее... Но видишь врага, видишь опасность, можешь сориентироваться... А тут, как в западне, — сиди и жди, когда задушат газами или затопят, как сусликов... Вытащи! — взмолился Петр. — Легализуй... Нет ничего страшнее неизвестности...

«Те же «чистые листы», — невольно подумалось Федоровичу, — тот же страх перед неизвестностью».

Ему стало даже как-то легче — значит, не один он в тисках страха.

— Сдают нервишки? — спросил он Петра насмешливо.

Тот мотнул головой и даже рванул ворот гимнастерки.

— Психически не могу... Видеть должен... Хоть верную смерть, но видеть!

— Увидеть не мудрено, — глухо отозвался Федорович.

Мурзовский настороженно огляделся по сторонам, спросил полушепотом:

— Насчет легализации что-нибудь предпринял?

Федорович отвел бегающие глаза.

— Требуют, понимаешь...

— Чего?

— Какого-нибудь... — трудно подбирались слова, — содействия, что ли...

— Например?

Страшно было Федоровичу договаривать:

— Например... шифр...

Мурзовский смотрел несколько мгновений ошалело, потом схватил Федоровича за грудки:

— Ты что ж, легализовался... в гестапо?!

— Известно было все, раскрыто до меня, — залепетал Федорович. Да и заменить можно потом шифр-то...

Мурзовский выхватил пистолет, но что-то его вдруг остановило.

— Известно, говоришь, раскрыто? Поклянись!

— Клянусь! — прохрипел Федорович.

Мурзовский сунул пистолет в карман, задумался.

У Федоровича стучали зубы.

Мурзовский лихорадочно обдумывал ситуацию. Если схвачена ниточка, могут размотать весь клубок... Но пока живет и действует отряд, ищейкам гестапо нужен шифр. Очень нужен. На такой капиталец можно, пожалуй, купить и жизнь, если в катакомбах все будет обречено уже на гибель. Но не Мурзовский поработает на Федоровича, а Федорович на Мурзовского.

В отсутствие Бадаева код хранится в сейфе у радиста Глушко. Глушко стал изрядно выпивать — видно, тоже сдают нервишки... Можно будет...

— Так говоришь, шифр? — уже спокойно заговорил Мурзовский. — Губа у них не дура. Что ж, будет, скажи, шифр, но при условии...

— Каком?

— Легализация и охранная за подписью самого шефа гестапо. На меньшее не пойду. Так слово в слово и отбарабань, посмотрим, как среагируют.

Подтянул Федоровича за лацканы пиджака.

— А смухлюешь — выдам со всеми потрохами Бадаеву. — Сунул под нос Федоровичу кулак. — Вот где теперь ты у меня. Уразумел?

Почти два месяца прожила Елена в глухом поселке за Большим Фонтаном. От Бадаева за это время не было никаких вестей. Елена не выдержала: решила съездить в Одессу, сходить по адресу, который Бадаев дал ей как аварийную явку. Взяла у хозяйки полушубок, платок, оделась по-крестьянски.

Адрес привел ее на Нежинскую, в слесарную мастерскую. Часа два приглядывалась — ни единого посетителя. У окна мелькала лишь сутулая фигура лысоватого мужчины. Показался знакомым, вспомнила — видела его с Петром в августе в санатории имени Дзержинского.

«Если был там при формировании отрядов, значит, какое-то отношение имеет», — рассудила Елена.