Три года одной жизни

Любила Елена любоваться величественной панорамой порта. Он казался ей сказочным миром великанов. Могучие «руки» портальных кранов перетаскивали по воздуху многотонные грузы. Суматошными сороконожками сновали под кранами товарные составы. Лебедями-исполинами покачивались на рейде сверкающие белизной океанские лайнеры. Черными громадами высились плавучие доки, самоходные баржи. Дни и ночи перекликались на рейде гудки кораблей.

Любила Лена богатырскую музыку порта... И вот она умолкла, эта музыка труда. Повержены гиганты-краны; беспорядочными грудами металлолома осели их искалеченные бомбами фермы; затонули изрешеченные осколками доки; как плавающие вверх брюхом мертвые рыбы, маячат кили перевернувшихся катеров. Пустынны причалы. Хотя утро уже в разгаре, по ним ходит лишь солдатня. Но солдаты уже не те, что разгуливали по городу три месяца назад. Пожирает их фронт. На передовую гонят всех, в гарнизонах остаются полукалеки.

Вот марширует по пирсу взвод румынских солдат — обтрепанные шинелишки, стоптанные ботинки. В обмотках даже локатинент. Только сбоку чванливо вышагивает щеголеватый немецкий лейтенант. Елена узнала в нем молодчика, похвалявшегося вчера за столом у Гинерару превосходством своей «нордической расы». По обе стороны лейтенанта шли «директора» порта — горбоносый, тощий австриец и маленький, толстый румын. Сзади два прихрамывающих солдата тащили скамью, концы пеньковой веревки.

На пустой площадке пирса локатинент выстроил солдат, отрапортовал лейтенанту.

Через раскрытый иллюминатор Елена улавливала отдельные слова. Ясно было, что предстоит экзекуция.

Офицер, поигрывая перчатками, с брезгливо-придирчивой миной оглядел строй. Директор румын, подобострастно изогнувшись, прошептал ему что-то на ухо. Конвойные привели трех солдат. Локатинент стал читать приказ:

Один из арестованных обвинялся в кощунстве: набожный директор вывесил над своей конторой иконы святых — покровителей торговли и мореплавания, украсил их по румынскому обычаю рушниками, а солдат стащил рушник и выменял на водку. Кощунство расценено было в двадцать плетей.

Солдата уложили на скамью, привязали веревками, оголили ему ягодицы. Пороли наотмашь пеньковыми жгугами. Тем временем локатинент оповестил о проступке второго солдата, утерявшего винтовочный затвор.

— Чья винтовка? — строго спросил гитлеровец. — Сделана в Германии?

— Романиш! — поспешно ответил локатинент и объявил провинившемуся пятьдесят плетей.

Провинность третьего солдата оказалась серьезнее: при трансляции речи фюрера, когда грянула овация и восторженные возгласы: «Хайль Гитлер!», солдат шепнул соседу: «Хальб литер»[3].

— Кто слышал? — грозно спросил немецкий офицер.

— Сам господин директор, — кивнул локатинент на австрийца.

Глаза нациста налились кровью:

— С этим поговорю сам!

После порки взвод прошагал мимо лейтенанта «строевым». Солдаты ушли, но собравшиеся тем временем у причала грузчики не расходились, о чем-то переговаривались. Елена прислушалась. В руках одного из них была газета.

— Каким должен быть ариец? — спрашивал грузчик стоявших рядом. — Не знаете?! Так слушайте. Ученый пишет, профессор! «Ариец должен быть светлый кудреволосый блондин...», — громко читал он и тихо добавлял: — Как Гитлер, например.

— «Статный, стройный...» (Как Геринг, надо понимать.) «Высокорослый...» (Как Геббельс, конечно.)...

Грузчики смеялись.

Это насторожило стоявшего еще с директорами лейтенанта. Повернувшись, он прислушался. Но грузчик читал уже другое:

— «Заводами рейха выпущены новые четырехскоростные танки...»

Гитлеровец отвернулся, грузчик тут же ввернул:

— Одна скорость передняя, три задних — для выравнивания фронтов!

«И это после экзекуции, — подумала Елена. — Фашисты стращают, а людям уже не страшно». Как-то светлее стало от этой мысли на душе, будто уже повеяло концом войны.

Но война еще шла: арестованного, с которым лейтенант собирался «поговорить сам», отвели на дальний край пирса. Послышались сухие пистолетные выстрелы. Конвойные протащили тело своего соотечественника к морю.

Затихли, молча разошлись грузчики. Опустел пирс. Только за ограждением около вагонов и платформ мелькала фигура паренька в черной форменке и кубанке. Откуда-то вдруг появился тот насмешник, что читал газету, подозвал паренька к себе.

— Что баклуши бьешь?! — кивнул в сторону дальнего причала. — Там вон «игрушки» привезли. Сунешься — нос-то и оторвет!

— Или я дурной — соваться туда! — живо ответил паренек, но насторожился.

Еще строже нахмурился грузчик:

— Кто вас, шалопаев, знает! Толкач вон под парами, — он снова кивнул, теперь уже в сторону маневрового паровоза, — машинист отлучился куда-то... Начнете колесики, ручки вертеть — в «игрушки» те толкач и вгоните. А там их — во! — он поднял руку выше головы.

По лицу грузчика скользнула лукавая усмешка. Догадкой сверкнули сметливые глаза паренька. С минуту он еще постоял, не сводя с грузчика пытливо-настороженного взгляда, потом зашел за штабель ящиков, негромко свистнул.