Три влечения Клавдии Шульженко

Несколько месяцев спустя «Концерт фронту» вышел на экраны страны – фронтовые и городские. В самолете доставили его и в Ленинград, где фильм начал свое путешествие с кинопередвижками, обслуживающими защитников города.

На ленинградское радио посыпались письма с просьбой передать «Синий платочек» в исполнении Клавдии Шульженко. «Радисты» обратились за помощью к директору Экспериментальной фабрики грампластинок Владимиру Александровичу Заикину.

Его фабрика с начала войны оказалась единственным в стране предприятием, выпускающим грампластинки! Апрелевский и Ногинский заводы были переданы Наркомату боеприпасов и перешли на выпуск иной продукции. Прекратил на время изготовление матриц и Дом звукозаписи.

Полукустарная фабрика в блокированном городе, несмотря на непредусмотренное сокращение штата, неимоверные трудности с топливом, электричеством, продолжала работать. Из-под ее единственного пресса регулярно появлялись новые черные диски. Их было немного: иной раз десяток, иной – сотня. Другим стал их репертуар. В него вошли записи «острой необходимости»: здесь была пластинка, на одной стороне которой суровый голос многократно повторял: «Воздушная тревога!», а на другой – звучавшее как музыка – «Граждане! Воздушная опасность миновала. Отбой!». Здесь были пластинки с инструкциями «Как тушить зажигательные бомбы» и «Как оказать первую медицинскую помощь».

Среди этих записей «Синий платочек» оказался едва ли не первой песней, отнесенной в разряд остро необходимых. Используя старое приспособление, изобретенное почти десять лет назад, Заикин воспроизвел «Синий платочек» непосредственно с кинопленки. Вместе с записью репортажа о вручении частям Ленинградского фронта гвардейских знамен (на другой стороне) пластинка была отправлена на радио и в воинские подразделения.

Ровно через год после рождения военного «Платочка» Шульженко пригласили записать его в Доме звукозаписи. Она пришла в хорошо знакомое серое здание, тоже холодное. Долгие месяцы записи на воск не производились. Теперь положение изменилось: военное ведомство получило указание восстановить выпуск граммофонных дисков. Наркомат минометного вооружения отвел на Апрелевке небольшое помещение для прессового цеха, и отныне завод производил пластинки и минометы.

Дом звукозаписи почти не отапливался. Станки в аппаратной стояли укрытыми брезентовыми шатрами, в каждом обогревательные приборы поддерживали температуру, ниже которой восковые блины пришли бы в негодность, да и сами станки не смогли бы вращаться. Не снимая пальто, Шульженко вошла в студию «А» и запись началась. От дыхания певицы микрофон покрывался инеем, но она пела так, как никогда раньше.

Закончила петь и была уверена, что лучше не сможет, что этот первый вариант должен быть и последним. Но когда прошла в аппаратную, навстречу кинулась молоденькая женщина, вся в слезах, – оператор Галя Журавлева.

– Клавдия Ивановна, я испортила вам запись! Вспомнила, как провожала на фронт мужа, как он в последний раз поцеловал нашу дочурку, и не могла сдержать слез. И не заметила, как они попали на воск и растопили его…

– Таким браком можно гордиться, – заметила Шульженко.

Я задал Клавдии Ивановне чисто технический вопрос, давно мучивший меня:

– Как получилось, что «Синий платочек» вы записали 13 января 1943 года, а номер пластинки 139 – такие ведь давались на полгода раньше, в сентябре сорок второго?

– А вы не знаете, кто еще в том сентябре был в Доме звукозаписи? – спросила Шульженко.

Я заглянул в свой «кондуит»:

– С номером вашего «Платочка» соседствуют записи джаза Скоморовского: «Бушлат» Константина Листова (№ 135 – 36), «Застава дорогая» Соловьева-Седого (№ 137) и почти рядом «Бескозырка» Ильи Жака – ее записали несколькими днями раньше.

– Раньше или позже – значения не имеет. Важно, что в тот день, когда нам назначили визит в ДЗЗ, там находились музыканты Якова Борисовича, а значит был и Илюша, – сказала Шульженко.

Сколько они не виделись? Чуть больше года. А казалось, будто прошло столетие: столько пережито. Не случайно же люди тогда делили время на то, что было до войны и после ее начала.

Незадолго до июня 41-го она спела для пластинок новое Илюшино танго. Запись шла в студии Ленинградского радио, а он так же, как в сентябре 42-го, стоял у окна тонмейстера, и она пела, не спуская с него глаз:

Веря в светлую встречу, тебя прошу:Пиши, мой друг, пишиХоть пару нежных строк.И пусть умрет в тишиЛюбой упрек…Любовь и счастье нам не измерить.Узнаю радость я – любить и верить.Я в сердце любящем тебя ношу.Веря в светлую встречу, тебя прошу…

Ничего необычного, но какое-то предчувствие наполняло слова песни особым смыслом.