Триалоги: импровизации на свободные темы

Основная мысль работы состоит в попытке реконструкции русского культурного космоса в его пространственном измерении, с выделением внешнего пространства, пространства около дома, крыльца, двери, прихожей и комнат. Смысловая ось очевидна: от грязи к чистоте, от тьмы к свету. Психологическая ось – в попытке укрыться от враждебности чужого, пугающего мира. Этому космосу противопоставляется однородный космос чистоты европейцев. У них обостренное чувство собственного Я и способность отождествлять себя с обобщенным другим создают тип пространства, где «мое» каждого сливается в «мое» всех. В России у истока – не «мое», а «наше». Здесь говорят не «Я с тобой пойду гулять в лес», а «Мы с тобой пойдем гулять в парк». Парк в России есть всегда парк культуры – особо ухоженное место, остальное – некультура, но и не природа как автономная первозданность. Русское «наше» означает отсутствие субъекта дела и речи – «ничье», не «личное», а «казенное».

Но, дойдя до этого места, я столкнулся с особой трудностью в тематизации. Закон текстового строительства требует, чтобы было сказано нечто в этом роде: «Да, конечно, все это так, жизнь в России такова, но есть здесь некая положительная для всех нас темнота, обнаружением которой оправдается вся эта работа». Тогда как бы достигнут всегда взыскуемый катарсис, разрешение, облегчение от постоянного нагнетания страха и ужасов, фантомов из русской волшебной сказки. Но и у меня, и, по-видимому, у моих собеседников такое разрешение ищется на пути выявления культурных и культовых прототипов русской жизни, как будто ссылка на Перуна или Велеса что-то объясняет. Трансцендирование вверх по русско-мировому древу должно выявить эту положительную «с точки зрения вечности» русскую идею. Но какова она?

P. S. Если всякая культура другая строится на базовой оппозиции типа конфуцианства или легизма у китайцев, разума и чувства у французов, то в России этого нет. Грязь и чистота не есть оппозиция, а тьма и свет не похожи на аналогичную пару в цветоведении Гете. Они – зарубки на пути непрерывного перехода из одного состояния в другое, даже не состояния, а самочувствия…

Комментарий Эпштейна к тексту Бакштейна

Очень выразительна мысль о том, что мусор есть духооставленность вещей, а идеология – вещеоставленность идей. Там, где вещи и идеи взаимно вычитаются, в материальном бытии царит мусор, а в духовном – «идейность». Причем сущность их, в силу взаимолишенности, эквивалентна: и мусор, и идейность основаны на равенстве. В одном случае это качественная безразличность и голая количественность частиц, слагающих кучу мусора, в другом – уравнительность, провозглашаемая идеологией. Почему же так сразу и одинаково получается – и для людей, и для вещей? Потому что вещи приобретают свою качественность благодаря человеку, которым они индивидуально сработаны и которому лично принадлежат: качественность вещей есть их бытие в качестве чьей-либо собственности. С другой стороны, и личность обретает свою качественность и независимость в мире благодаря вещам, которыми обладает. Недаром язык «помнит», что собственность есть, по корню и сути, то же, что и свобода

, а обе они происходят от понятия «свое», т. е. только мне принадлежащее, личное. Собственность на вещи и есть выражение личной свободы: право иметь «свое» родственно праву быть «собой» – в той мере, в какой бытие человека, пребывающего в мире вещей, включает признак имения. «Имение» не пятнает чистоту «бытия», как полагают западные критики капитализма и экзистенциальные отрицатели собственности; иметь – это право на то, чтобы быть в мире вещей. Заметим, что слабость и неразвитость русского «имущественного» инстинкта в сравнении с бытийным выразилась в языке: там, где западный человек (англичанин, немец, француз) скажет «Я имею», русский скажет «У меня есть».

Но означает ли это экзистенциальное преимущество русских? Вдумаемся: ведь именно и только благодаря понятию «иметь» западный человек оказывается субъектом того предложения, в котором утверждает наличие у себя вещи: «я имею вещь». Русский же, оперируя глаголом бытия, предоставляет именно вещи право бытийствовать за свой собственный счет: «у меня есть вещь». Вещь-то есть, да я при ней оказываюсь всего лишь обстоятельством места: где? – «у меня». «Я» вышло из своего гордого, подлежащно-субъектного положения и в буквальном смысле склонилось, согнулось до родительного падежа. Известно, что грамматика глубже, чем лексика, выражает смысл и природу вещей. Бытийственность в России не субъектна по природе своей, а подминает и оттесняет субъект, превращает его в периферию, тогда как западное «имение» утверждает за человеческим «я» неискоренимое право субъекта, имеющего свою вещь как объект; именно «имение» выпрямляет иерархию самого бытия.

<p>Тема 2. Судьба</p>

Предложена Иосифом Бакштейном. Лето 1982 года

<p>Иосиф Бакштейн. Судьба</p>

Судьба – как судьба моего поколения и как свойственное каждому человеку, в том числе мне, ощущение своей судьбы.