Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

В последний раз я встретился с отцом Александром в июле 1990 года. Он принимал меня в своём маленьком кабинете и уходил первым – время, как всегда, поджимало. Попрощавшись, он направился к дверям, дважды возвращался, наконец пошёл, но в дверях остановился, обернулся, и его лицо озарилось блеском глаз и улыбкой – одновременно доброй и лукавой, он сделал рукой знак победы «V» и ушёл.

Только после его смерти я понял, что это был знак надежды, который надо передать другим. Знак пасхальной победы. Кстати, именно об этой победе говорил отец Александр за несколько часов перед убийством: «Она началась в ночь Воскресения, и она продолжается, пока стоит мир».

Анастасия Андреева

За несколько дней до гибели отца Александра в моё сердце вдруг ворвалось страшное, но не очень ясное предчувствие. Почему-то настойчиво стала думать о смерти, об угрозе ему. Я помчалась в Новую Деревню. Когда шла исповедь, я металась вокруг, не зная, смогу ли подойти и сказать… Как сказать? Как сказать человеку, что боюсь его смерти? Ведь и так жизнь его тяжела и полна угроз, а я добавлю ему тяжести. Он заметил моё смятение.

– Что с вами, дорогая моя?

– Я боюсь смерти, – только и могла я сказать, но он понял всё и, как обычно, возвышая своих близких до своего уровня, ответил мне:

– Нам с вами не надо бояться смерти, мы выполнили своё предназначение на земле, смерть страшна только тем, кто здесь не осуществился.

Убийца точил топор и высчитывал день. Место было, очевидно, предрешено – лесная тропа к электричке.

– Это особая тропа, – говорил отец Александр.

– Да, я знаю, по ней ходил святой Сергий Радонежский.

– Да, конечно, но не только…

Как мы были беспечны, как мы не поняли, как допустили, не защитили!

Ариадна Ардашникова

Последний раз я стояла рядом с отцом Александром на исповеди в субботу 8 сентября 1990 года. Народу в церкви было немного, а я задыхалась, как от духоты. Непонятная, необъяснимая тревога будто стояла за спиной.

Отец Александр принимал исповедь в маленькой комнатке, заставленной какой-то церковной утварью. Когда я вошла, отец был мне еле виден, в исповедальне всегда была полутьма, потому что окно в ней выходило в густые деревья. Подойдя, сказала только: «У меня какая-то тревога…» Отец помолчал, посмотрел в тёмный угол, потом быстро вскинул глаза, прострелил меня взглядом и, будто удостоверившись в чём-то, подтвердил свою догадку: «Это понятно». Через секунду-другую сказал: «Не унывайте! У вас есть свой голос, и вы его выражаете, за вас я спокоен, – детям будет плохо». Он начал говорить о детях: «Значит, так: у детей я был…» Он перечислял, что мне надо делать и какой быть. Его лицо, взгляд, выразительное движение руки – всё это так не соответствовало тому, что бывает на исповеди. Потом говорил, что детям уезжать в эмиграцию нельзя: «Людям с тонкой душевной организацией уезжать нельзя, потому что они потратят всю оставшуюся жизнь на воссоздание вокруг себя той среды, что оставили на родине. Уезжая, человек увозит с собой все свои проблемы, они могут менять свои одежды, но суть их остаётся. Жить надо со Христом, а где – не имеет значения».

Я стояла на коленях под его епитрахилью, и счастливые слёзы мои подтверждали, что душа забыла тревогу, страх и была открыта к принятию Святых Даров. В Причастии Господь дал такую праздничную тишину, что 9 сентября мы даже не почувствовали минуты смерти батюшки. Вернувшись из Новой Деревни, уже дома, я всё улыбалась отцову «значит, так». Да что же это у него за интонация была? Указания он, что ли, мне давал? Над гробом поняла: он «отчитывался» передо мной! Словно служанка говорит хозяйке: «Я ухожу, всё выполнено: котлеты на плите, пол вымыт». Как было не улыбнуться… Он мне говорил, что он был у детей, что он оставляет наш дом, наш мир в порядке, ухоженным. Он был в нашей семье слугой… Господу.