Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

В период гонений на Церковь в приходе действовала огромная сила правды и сопротивления. В людях открывались глубинные и лучшие в их душе ресурсы. У них действительно могли быть большие неприятности, вплоть до тюремного срока. И это не выдуманная история – один из отошедших потом в сторону прихожан действительно сел за «антисоветскую пропаганду». Сам отец Александр постоянно находился под той же угрозой, и положение в общине было «военное». Поэтому почти все, кто тогда ездил в маленький храм, так или иначе проявляли мужество – они имели дело с возможными неприятностями не виртуального, а вполне реального характера.

Настоятель церкви явно работал на КГБ в роли осведомителя и не очень даже это скрывал. Всё, что происходило в приходе, становилось тотчас известным на Лубянке. Когда я общался с отцом Александром в сторожке – несколько раз видел две чёрные «Волги», которые демонстративно стояли рядом с окнами, – «слухачи», как мне кто-то тогда шепнул.

Потом, в 1986-м, вышли два фельетона в газете «Труд». Один из них назывался «Крест на совести» и обвинял отца Александра в таких «грехах», за которые либо сажали, либо отправляли за границу. За границу отец Александр уезжать не хотел. Однажды он сказал, что его мечта – быть тюремным священником. Думаю, что человека с такими устремлениями ни заграница, ни слава особенно не привлекали, а тюрьма особенно не пугала. После публикаций в «Труде» отца Александра стали вызывать на многочасовые допросы почти ежедневно. Я как-то спросил его – не страшно ли ему. Он задумался. «Нет, – сказал он, – не страшно. Просто каждый раз, когда туда еду, я не знаю, вернусь назад или нет».

Одна моя знакомая, которая сейчас живет в США, а тогда «боролась с режимом» и один раз подбивала меня пойти на демонстрацию сопротивления («я дам вам пистолет»), говорила: «Да кому нужен ваш отец Александр, что вы всех пугаете, что он в опасности, это же всё шоу, Андр-ю-ша, это же всё несерьёзно», – интонировала моя прекрасная подруга, грациозно картавя, не зная, что через год «шоу» плавно перетечёт в убийство.

Наталья Трауберг

В 1979-м, вскоре после смерти Елены Семёновны, отец Александр обсуждал со мной тогдашние темы: «Ехать – не ехать». «Туда» я уехать не могла, потому что это убило бы моих родителей – не только разлука с внуками, но и папин понятный страх. Всё же ровно за тридцать лет до этого его, космополита, называли в газетах «смердяковым» (с маленькой буквы)[42]. Дети, особенно – дочь, то ли переняли моё удушье, то ли их просто тянуло в Литву, и отец посоветовал мне туда переехать. Так мы и сделали, а вернулись в Москву перед самым Горбачёвым.

Четыре с лишним года, в начале восьмидесятых, оказались такими трудными, словно нас, как тех цыплят, придавили утюгом. Отец держался. Он держался всегда, меня кое-как спасала Литва. Мы писали друг другу короткие записки. Одной из темнейших зим я обозначила номера стихов «Сторож, сколько ночи? Сторож, сколько ночи?», и отец ответил тоже одними номерами: «Приближается утро, но ещё ночь».

В самом конце весны 1985-го мы спокойно говорили о том, что уже – не ночь. Летом двоим нашим прихожанам вернули книги и ещё что-то изъятое при обыске. Раньше, зимой 1984–1985-го, когда эти обыски были, отец любил повторять: «Сценарий пишут не они». Ему оставалось прожить пять лет.

…Скажу ещё о чудесах и библейских текстах. Когда появилась статья в «Труде», мы (без отца) были на лекции о пушкинском «Пророке». Женя Березина прислала мне записку, на случай, если я не знаю. Чтобы ответить, я стала копаться в сумке и обнаружила листочек, на котором зелёными буквами, под диктовку отца, записала ещё в 1970-х: «Не бойся, червь Иаков, малолюдный Израиль, Я – Господь Бог твой, держу тебя за правую руку, говорю тебе, не бойся, Я помогаю Тебе»; «И до старости вашей Я тот же буду, и до седины вашей я буду носить вас, Я создал, буду носить, поддерживать и опекать вас». У Исайи немножко иначе, но так – даже лучше.^[124]