Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса

"Славнейшие и доблестнейшие воители, люди знатные и простые, любители чтения увлекательного и благопристойного! Вы не так давно видели, читали и изучали Великие и бесподобные хроники об огромном великане Гаргантюа и отнеслись к этой книге с таким же доверием, с каким люди истинно верующие относятся к Библии или же к Святому Евангелию, и не раз при встрече с почтенными дамами и благородными девицами вместо любовных речей вы услаждали их слух извлеченными из этой книги забавными и длинными рассказами, за что вам честь и хвала и вечная память!"

Здесь, как мы видим, переплетается восхваление "Хроник Гаргантюа" с прославлением тех людей, которые этими "Хрониками" увлекаются. Эти восхваления и прославления выдержаны в рекламирующем духе балаганного зазывалы и ярмарочного продавца народных книг: ведь они всегда восхваляют не только предлагаемые ими чудеса и книги, но и "почтеннейшую публику". Перед нами типичный образец тона и стиля площадных зазываний.

Но, конечно, эти зазывания очень далеки от наивной и непосредственной "серьезной" рекламы. Они насыщены народно-праздничным смехом. Они играют со всем тем, что рекламируется ими, они вовлекают в эту вольную игру и все "священное", и "высокое", что только подвернется к слову. В нашем примере поклонники "Хроник" сравниваются с "людьми истинно верующими" (vrais fideles), верящими в эти "Хроники", "как в тексты Библии или Святого Евангелия"; автор считает этих поклонников достойными не только "чести и хвалы", но и "вечной памяти" (memoire sempiternelle). Создается та особая площадная атмосфера вольной и веселой игры, в которой высокое и низкое, священное и профанное уравниваются в своих правах и вовлекаются в один дружный словесный хоровод. И такой всегда была речь площадных зазываний. На нее не распространились требования речевой иерархии и условностей (т.е. речевых норм официального общения), она пользовалась привилегиями площадного смеха. Нужно, кстати, отметить, что народная реклама всегда иронична, всегда в той или иной степени сама над собою смеется (такова была и реклама наших коробейников, офеней и др.); на народной площади даже корысть и обман приобретали иронический и полуоткровенный характер. В средневековом площадном и уличном "крике" ("cri") всегда звучал смех, звучал с большей или меньшей силой.

Подчеркнем, что в приведенном нами начале "пролога" вовсе нет нейтральных объективных слоев, - здесь все слова хвалебные: "tres illustres", "tres chevaleureux", "gentillesses", "honnestetes, "grandes", "inestimables" и так далее (цитирую по подлинному тексту). Преобладает превосходная степень; в сущности, все здесь дано в превосходной степени. Но это, конечно, не риторическая превосходная степень, - она здесь иронически и предательски преувеличена и раздута; это - превосходная степень гротескного реализма. Это - оборотная (или лучше - лицевая) сторона ругательства.

В последующих абзацах этого пролога мы слышим "крик" ярмарочного врача-шарлатана и продавца лечебных снадобий: он прославляет "Хроники" как великолепное средство от зубной боли; дается и рецепт их употребления: "Хроники" надо обернуть в согретое полотно и приложить к больному месту. Такие пародийные рецепты - один из распространеннейших жанров гротескного реализма105. Далее, "Хроники" прославляются как средство, облегчающее страдания венериков и подагриков.

Подагрики и венерики (сифилитики) очень часто фигурируют в романе Рабле и вообще в смеховой литературе XV и XVI веков. Подагра и сифилис - "веселые болезни", являющиеся результатом неумеренного наслаждения едой, питьем, половой жизнью, и потому существенно связанные с материально-телесным низом. Сифилис был тогда еще "модной болезнью"106, тема же подагры была распространена уже в гротескном реализме; мы ее встречаем и у Лукиана107.

В этой части пролога мы видим традиционное сплетение медицины с искусством; но дело здесь не во внешнем объединении актера и продавца медицинских снадобий в одном лице, - здесь прямо провозглашается целебная сила литературного произведения ("Хроник"), развлекающего и вызывающего смех; провозглашается это в тоне ярмарочного шарлатана-врача и балаганного зазывалы; а в прологе к четвертой книге Рабле снова возвращается к этой теме и обосновывает целебную силу смеха учением Гиппократа, Галена, Платона и других авторитетов.

Перечислив достоинства "Хроник", Рабле продолжает свой пролог так:

"Что ж, по-вашему, это безделица? Найдите мне на любом языке и в любой отрасли знания книжку, которая обладала бы такими же свойствами, особенностями и преимуществами, и я куплю вам полпинты требухи. Не найдете, милостивые государи, не найдете! Это книга в своем роде единственная, равных себе не имеющая и беспримерная. Я готов утверждать это под страхом любой кары, вплоть до костра, но только не включительно, а исключительно. Те же, кто будет утверждать обратное, суть предопределенцы, отщепенцы, совратители и соблазнители".