Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса

Кроме типичного для площадной хвалы чрезмерного нагромождения превосходных степеней, здесь дается характерный прием комического доказательства правдивости - комический заклад и клятвы: тому, кто укажет книгу лучше "Хроники", автор готов заплатить "полпинты требухи" (то есть внутренностей, кишок); что лучшей книги нет, это автор готов поддерживать вплоть до костра "исключительно". Такого рода пародийно-иронические заклады и клятвы характерны для площадного рекламирования.

Обратим особое внимание на "полпинты требухи" (заклад автора). Требуха ("les tripes") неоднократно фигурирует у Рабле и во всей литературе гротескного реализма (в ее латинской части слову "tripes" соответствует слово "viscera"). В данном контексте имеется ввиду, конечно, кушанье. Желудок и кишки рогатого скота тщательно промывались, подсаливались и тушились. Заготовлять их впрок было нельзя, и потому в дни убоя скота эти "tripes" поедались без всякой меры и ценились ни во что. Считалось, кроме того, что даже при самой тщательной промывке в них оставалось не менее десяти процентов кала (к общему количеству требухи), который, следовательно, и поедался вместе с ними. Таковы "tripes". Мы еще встретимся с этим образом в одном из самых замечательных эпизодов "Гаргантюа".

Но почему образ "внутренностей" играл такую роль в гротескном реализме? Внутренности, живот, кишки - это чрево, утроба, это - нутро, это - жизнь человека. Но в то же время это и поглощающая, пожирающая утроба. Этим двояким значением, так сказать, - верхом и низом этого слова обычно играл гротескный реализм. Мы уже приводили цитату из Анри Этьена, из которой видно, что в эпоху Рабле было в обычае, опрокидывая стаканчик вина, приговаривать при этом словами из покаянного псалма: "Сердце чисто созижди во мне, боже, и дух прав: обнови во утробе моей" (in visceribus meis): ведь вино омывало кишки (viscera). Но дело еще сложнее. Внутренности и кишки связаны с испражнениями и калом. Далее, утроба не только ест и поглощает, но ее и самое едят и поглощают (кушанье tripes). В "беседе во хмелю" (в первой книге романа) один из собеседников, собираясь выпить стакан вина, говорит другому: "Не надо ли вам передать что-либо на реку, он (стакан) идет мыть потроха" (их мыли обычно на реке), имея в виду как съеденные им потроха, так и собственную утробу. Далее, внутренности связаны со смертью, с убоем и убийством (у нас говорят "выпустить кишки", т.е. убить, зарезать). Наконец, они связаны с рождением: утроба рожает.

Так, в образе "tripes" стянуты в один неразрывный гротескный узел жизнь, смерть, рождение, испражнения, еда; это - центр телесной топографии, где верх и низ переходят друг в друга. Поэтому в гротескном реализме этот образ был излюбленным выражением для амбивалентного материально-телесного низа, умерщвляющего и рождающего, пожирающего и пожираемого. "Качели" гротескного реализма, игра верха с низом, в этом образе великолепно раскачиваются; верх и низ, земля и небо сливаются. Мы увидим дальше, какую замечательную смеховую симфонию создал Рабле из игры амбивалентными и разнородными значениями "требухи" в первых главах "Гаргантюа" (праздник забоя скота, беседа во хмелю, рождение Гаргантюа).

В нашем примере "полпинты требухи", как заклад автора пролога, значит не только нечто малоценное (самое дешевое блюдо), "дерьмо", но также и жизнь, нутро (в смысле "со всеми моими потрохами"). Этот образ и здесь амбивалентен, полон двойного смысла.

Характерен и конец нашего отрывка. После хвалы автор переходит к ругательствам (оборотная сторона площадной хвалы): те, кто придерживается иных взглядов на "Хроники", клеймятся как "отщепенцы, совратители и соблазнители". Все эти три бранных обозначения применялись специально к людям, обвинявшимся в ереси, к тем, кого посылали на костер. Здесь продолжается игра серьезными и опасными вещами: автор недаром сопоставлял "Хроники" с Библией и Евангелием, - теперь он также, подобно церкви, всех инакомыслящих в вопросе о "Хрониках" обвиняет в ереси со всеми вытекающими отсюда последствиями. Эта смелая аллюзия на церковь и церковную политику носит здесь актуальный характер. Об этом свидетельствует первое бранное слово - "предопределенцы" ("predestinateurs"), которое явно имеет в виду протестантов, исповедовавших "предопределение".