Удивительные числа Вселенной. Путешествие за грань воображения

На один уровень выше тахиона теория струн столкнулась с проблемами экспериментальных данных. Выяснилось, что струны, за которые дергают аккуратно, должны иметь нулевую массу, если требуется совмещать их с теорией относительности. Они также должны обладать спином. Это представляло проблему, поскольку теория струн создавалась как модель для адронов, а, как показывали эксперименты, адронов с такими свойствами не существовало. Все стало еще хуже, когда физик британского происхождения Клод Лавлейс, начавший изучать общую теорию относительности и квантовую механику в возрасте всего лишь пятнадцати лет, сделал тревожное открытие.

В теории струн не предполагается изначальное существование каких-либо размерностей пространства и времени: они фактически возникают из лежащей в основе теории. Вы начинаете с фундаментальной струны, растянутой только в одном пространственном измерении, и воображаете, что она заполнена несколькими полями, которые принимают разные значения в каждой точке этой струны. Затем эти поля могут кодировать координаты струны в полном пространстве-времени; таким образом, чем больше у вас полей, тем больше будет в целом размерность пространства-времени. Лавлейс понял, что струны будут совместимы с квантовой механикой только при наличии двадцати шести таких полей. Иными словами, пространство-время должно иметь размерность 26. Одно временное измерение и двадцать пять пространственных – это несколько больше, чем тот трехмерный мир, к которому вы почти наверняка привыкли. Позже Лавлейс заметит: «Нужно обладать смелостью, чтобы предположить, что пространство-время имеет двадцать шесть измерений».

Это было в 1971 году, и примерно в то же время струны стали суперструнами. Это вовсе не какая-то примитивная маркетинговая стратегия. Теорию струн дополнила причудливая новая симметрия – суперсимметрия. Впервые мы столкнулись с ней в главе «0,0000000000000001», когда пытались контролировать массу бозона Хиггса. Детали другие, но принцип тот же: каждый фермион – партнер бозона, а каждый бозон – партнер фермиона. В теории струн такое партнерство принесло некоторое улучшение: размерность пространства-времени уменьшилась с двадцати шести до жалких десяти измерений, а тахион был успешно изгнан. Но этого оказалось явно недостаточно. Струны начали терять свою привлекательность. В качестве модели адронов их место заняла квантовая хромодинамика. Данные экспериментов стали показывать, что протоны, нейтрино, пионы и все остальные частицы состоят из кварков и глюонов калейдоскопических цветов. В конце концов, амплитуда Венециано не давала правильных ответов для сталкивающихся адронов при все более высоких энергиях. Теория струн была хороша, но при этом практически бесполезна.

Или нет?

Ее красота очаровала молодого американского физика Джона Шварца. В Калифорнийском технологическом институте он наткнулся на родственную душу – блестящего молодого француза Жоэля Шерка. Два дарования еще раз взглянули на самые легкие струны. Запрещенный суперсимметрией тахион исчез, но что должно происходить с безмассовыми струнами? У Шерка и Шварца случилось замечательное прозрение, то же произошло с японским физиком Тамиаки Ёнэя по другую сторону Тихого океана. Трое ученых заметили, что безмассовые струны ужасно похожи на глюоны физики элементарных частиц и гравитоны общей теории относительности. Какие там адроны – теория струн могла быть теорией квантовой гравитации. Да она могла бы стать даже теорией всего.

Возможно, вы сейчас подумали, что в этот момент мир остановился и все физики бросились к струнам, как золотоискатели, жаждущие найти какое-нибудь месторождение. Но этого не произошло. Теория струн оставалась на периферии науки еще десяток лет. В 1970-х и начале 1980-х интеллектуальные тяжеловесы больше занимались физикой элементарных частиц, успешно продвигаясь как в теории, так и в экспериментах. Теория струн оказалась на обочине. Его репутация не улучшилась, когда дальнейшие исследования выявили потенциальное противоречие с квантовой механикой даже в случае десяти измерений. К сожалению, Жоэль Шерк так и не увидел триумф теории струн. К концу 1970-х у него случился нервный срыв. Иногда он ползал по улицам Парижа, а иногда отправлял странные телеграммы знаменитым физикам – например, Фейнману, которого знал по Калифорнийскому технологическому институту. В возрасте всего тридцати трех лет Шерк покончил с собой.