Украина против Донбасса. Война идентичностей

– Пытаюсь абстрагироваться максимально, конечно, без сострадания не бывает врачевания, поэтому человеческую жилку оставляешь. Если полностью вникать в ситуацию, можно свихнуться.

– Какой Ваш опыт пребывания в Мариуполе?

– Был я там с 14 мая. В чате главврач написал, кто хочет быть добровольцем, кто готов поехать бесплатно на энтузиазме? Пробыл там около трех недель.

– А почему Вы решились поехать? Ведь не все решились ехать в регион, где идут боевые действия?

– Врачебный долг, нужна была помощь, и мы были готовы поехать и помочь, почему бы нет.

– Когда только Вы приехали в Мариуполь, какие чувства Вами овладели от увиденного?

– Сначала мы приехали в Донецк, ночь переночевали там, ввиду невозможности попасть в Мариуполь ночью. Нам сказали, единственная трасса обстреливается в ночное время. Мы переночевали там, и утром в составе военного конвоя мы увидели всю картину. Сложилось впечатление, что мы участвуем в съемках какого-то фильма или реалити-шоу про Сталинград, Чернобыль, Ленинград и все вместе взятое. Ужасающие, конечно, первые моменты. Перед тем как поехать в колонне, с нами провели инструктаж, как себя вести: если ты едешь на гражданском автомобиле, сзади должно быть только два человека; руки должны быть на дверях, чтобы сразу быстро их открыть; не пристегиваться, чтобы во время обстрела успеть выпрыгнуть; убегать как можно дальше от колонны и только по асфальту, поскольку вся территория заминирована, чтобы видеть, куда ты наступаешь. Мы подумали – ни фига себе, куда это мы едем?

– Мелькнула мысль – может развернуться и обратно уехать?

– Нет, ни разу такой мысли не было, тем более нас никто не заставлял, это было наше решение.

– Под обстрел Вы не попали?

– Нет, но во время движения наши работали по позициям, сильная была стрельба ракетная. Конечно, было не по себе, но наши сопровождающие сказали, что беспокоиться не нужно, это от нас. Обещали, что во время нашего движения не будет стрельбы, но, наверное, что-то изменилось. Поступила задача и военные должны были ее отработать.

– Когда Вы приехали, где Вы располагались?

– В разрушенной стоматологической клинике «Аполония», как нам сказали, один хозяин погиб, другой уехал в Европу, и здание было пустое. «Единая Россия» взяла это здание под свою опеку, организовала пункт оказания помощи, в этом здании мы и жили, и оказывали помощь.

– Насколько была интенсивной работа?

– Работа была 24/7, ночью мы старались плановый прием жителей приостанавливать, только если было что-то экстренное. Но с пяти часов утра уже выстраивалась очередь, там волонтеры выдавали бесплатно лекарство, осуществлялись перевязки, пожилым меряли давление, какие-то хирургические манипуляции проводили, извлекали осколки, останавливали кровотечения после обстрелов. Серьезные операции осуществлялись в больнице на 17-м микрорайоне. Военным оказывали помощь непосредственно в больнице в экстренном порядке.

– Какие были условия в той больнице?

– Хватало всего, если говорить о лекарствах и приборах, мы это все с собой тоже привозили. Не хватало только света и воды, питьевую воду привозили военные и волонтеры; генераторы были, можно было инструментарий стерилизовать, много разных лекарств было, достаточно дорогостоящих, их привозили волонтеры, все бесплатно раздавалось населению.

– Какой Вам запомнился тяжелый случай, который врезался в память?

– Да, пришла женщина 37 лет, с ней очень грубо обошлись, у нее во все естественные отверстия была задута монтажная пена во время пыток нацистами. Во время оказания помощи, перевязок, слушал ее истории, то, что сам увидел своими глазами, услышал ушами, очень тяжело было морально.

– Каково было ее психологическое состояние?

– Она держалась, наверное, потому, что самое страшное уже завершилось. Она верила в лучшее, помощь ей была оказана, потом ее эвакуировали в Москву на реконструктивную операцию, поскольку все естественные отверстия были изничтожены. Это уже были инвалидизирующие последствия, и жить полноценной жизнью она уже не сможет.

– В чем разница работы на гражданке и в военных условиях?