Упрямец. Сын двух отцов. Соперники. Окуз Годек

Он дергал поводок и приговаривал, как это делают взрослые, до тех пор, пока огромный верблюд не начал сгибать ноги. Одним коленом верблюд уже коснулся земли, когда Кетчал еще раз потребовал от Дурсун:

— А ну повтори, повтори: честное пионерское слово!

Верблюд тяжело опустился на землю. Кетчал шагнул было к Дурсун, но когда поднял глаза, девочки на верблюде уже не оказалось.

От неожиданности Кетчал развел руками, попятился назад, наткнулся на кол и упал. Быстро вскочив на ноги и оглянувшись, он выбежал на улицу.

Дурсун легко спрыгнула с верблюда, когда он лег, и побежала домой. На веранде сидели колхозники. На ковре посредине стояло большое решето с виноградом, откуда каждый брал тяжелые кисти. Но многие, держа их в руках, забывали о сочных ягодах, слушая тихую речь учителя.

Девочка прошла в комнату и села на постель, прислушиваясь к голосу отца. Отец читал сводку Советского Информбюро, а когда он кончил, колхозники заговорили о том, какую помощь еще может оказать фронту их колхоз.

Дурсун через окно смотрела на веранду, освещенную керосиновой лампой. Лампа стояла между отцом и горкой винограда в решете. Отец сидел спиной к окну, напротив него полулежал отец Кетчала — Дурды-ага. Увидев его, Дурсун вспомнила, за что его прозвали Дурды-Шайтаном, и тихо засмеялась.

На веранде взрослые продолжали разговор о войне. Старик-поливальщик из-за пазухи достал свернутое треугольником письмо. Это письмо он получил вчера от сына.

— Зенитчик Сапар-то мой — второй самолет сшиб! — говорил он, обращаясь главным образом к учителю Атаеву. — Первый сбил зимой, под Новый год, а второй теперь сшиб. Сапару только попадись на мушку — не промахнется.

Кто-то попросил прочесть письмо зенитчика вслух, но старик от слова до слова повторил письмо на память.

Дурсун слушала разговор взрослых. Когда на веранде стало тихо, она вспомнила только что пережитое ею волнение, противного верблюда и своего избавителя Кетчала. По правде сказать, он не такой уж плохой мальчишка, как о нем говорили девочки: он выручил ее из беды и даже не посмеялся над нею. «Нет, Реджеп неплохой мальчик, и ему так же, как его отцу, наверно, случайно дали кличку упрямец. Нехорошо только, что он все время жует чурек. Лучше бы он бросил эту дурную привычку», — думала Дурсун.

Перейдя от окна к столу, она стала перебирать книги и тетрадки. Когда она подняла стопку тетрадей, на стол выпал аккуратно заточенный с обоих концов карандаш. Этот карандаш она обещала Кетчалу.

3

Девочки часто приходили к Дурсун. Они вместе читали какую-нибудь книгу. Дурсун непривычно было видеть, что некоторые из них плохо моют руки. Вон у милой девочки Гозельджик пальцы черны от грязи.

Неловко говорить подругам об этом напрямик. Дурсун все-таки нашла выход: она показывала девочкам карточки городских подруг.

— Вот эта девочка, — говорила она, — и учится хорошо, и аккуратная: волосы и руки у нее всегда чистые. Мы с ней в одном звене. А это моя соседка в Ашхабаде, такая опрятная, смотрите! У нас в школе так: если руки грязные, учительница не пускает на урок.

Девочки переглянулись, посмотрели на свои руки. Гозельджик густо покраснела. Разговор кончился тем, что девочки налили кувшин воды, Дурсун взяла мыло, полотенце, и все гурьбой пошли во двор, чтобы число-начисто вымыть руки и лицо.

Когда они умывались, то увидели, как на другом конце улицы с шумом и криками маршируют пятеро ребят. Громче всех кричал тот, кто командовал. Это был Кетчал. Он вышагивал сбоку, а первым в шеренге шел Ораты.

— Наверное, опять яблоки воровать пошли, — предположила Гозельджик.

— А разве они не пионеры? — спросила Дурсун.

— Какие они пионеры! — сказала Гозельджик. — Им бы только озорничать да по садам лазить. И все это затевает Ораты.

— Если мы пойдем в читальню, ребята не будут нам мешать? — спросила Дурсун.

Девочки отвечали, что в колхозной читальне Кетчалу и его друзьям озорничать не дают.

Когда они подходили к читальне, за углом послышался громкий смех, и тотчас на дорогу выбежали ребята — та же пятерка, что маршировала по улице. Но сейчас один из них плакал, а остальные хохотали над ним, подталкивая плачущего. Плакал сам командир — Кетчал. Девочки увидели, что у него рот чем-то забит, и он не может ни вытащить изо рта то, что там было, ни проглотить.

— Эй, трус, а еще командир! Ну что, получил, наелся? Ай, обжора! — кричали мальчишки.

Кетчал не мог выговорить ни слова, он только мычал; крупные, как бусинки, слезы падали из глаз на румяные щеки и скатывались. Когда Дурсун с подругами подошла к ним, ребята немного утихли. Кетчал сквозь слезы посмотрел на девочек. Щеки его, казалось, готовы были лопнуть. Ораты, стоявший рядом, только ухмылялся и ничего не делал, чтобы помочь товарищу. Дурсун сказала, обращаясь к Ораты:

— Помоги ему вынуть изо рта то, что там есть.

— Он сам виноват. Пусть не запихивает в рот по целой лепешке! — сказал Ораты.

— Помоги ему! — прикрикнула Дурсун. — Еще товарищем считаешься! Как тебе не стыдно! Так он может челюсть вывихнуть.

После этих слов Кетчал замычал пуще прежнего.