Упрямец. Сын двух отцов. Соперники. Окуз Годек

Сердце Мухота таяло: «Ее нельзя не любить, — подумал он, — уж я-то знаю в этом толк… Уж я-то в этом понимаю. Ее косы… постой-ка… с чем сравнивают поэты косу? Да, со змеей! Правильно, ее косы похожи на змей! Вот теперь я понимаю этих поэтов. Жаль, что я не умею сочинять стихов, как Карягды. Я уговорил бы ее стихами!»

Тут Мухот почувствовал зависть к Карягды. Он подумал, что, пожалуй, его соперник вообще является более сильной натурой, чем он. Мухот даже вздохнул.

— Что вздыхаешь? — спросила Дурсун.

— Устал от работы.

— Слишком скоро… А Назар Салих тебя в это время перегоняет…

— Как это так?

Можно было подумать, что Мухот упал с неба — такой у него был вид в эту минуту. Как будто покинул он мир фантазии для мира действительности. Пришел говорить слова и вдруг… Его словно схватили за горло!

А Дурсун сказала спокойно:

— У Назара десять гектаров лишних.

Мухот не помнил, как вышел. «Как это так? — подумал он. — Как это так? Десять гектаров? Назар меня перегоняет? Как это так?» В ту ночь большой переполох был в колхозном стане.

— Пожар! Пожар! — кричали люди.

В небе стояло зарево, большой огонь. И слышен был стук трактора. Люди кричали:

— Трактор горит!

Этот крик повторился в разных местах, по всему колхозу.

— Трактор горит! Трактор горит!

Побежали спасать горящий трактор. Назар Салих решил, что подожжены четыре трактора. Он кричал:

— Бегите к председателю! Четыре трактора горят! Бегите!

Что же увидели прибежавшие к месту пожара? На четырех углах поля площадью в один гектар горят костры. Горит костер на каждом углу поля, всего четыре костра.

Вот что увидели люди: свален по углам поля саксаул и горит. И в свете этого огня ходит по полю трактор и пашет.

— Эй, кто там?

— Мухот!

— Что за фокусы?

— Не фокусы, а освещение! Так мне виднее работать!

А переполох продолжался. Со всех сторон пешие, конные, велосипедисты спешили на место происшествия. И так до самого рассвета. Люди кричали, пыль клубилась, пыхтели автомобили. Что за автомобили? Из райцентра!

Наконец улегся переполох. Председатель райисполкома Курбанов взял Мухота за чуб и сказал:

— Ну и напугал же ты нас!

Потом вынул из кармана пачку «Беломорканала».

— Кури!

Закурили оба.

— Что же, — сказал председатель, — обгоняет тебя Салих?

— Обгоняет? Стало быть, вместе бежим? Ладно… Вот и будем считать, что добежал Салих до середины… Посмотрим, как дальше бежать будем.

Засмеялся председатель.

— Ну, будь здоров!

И пожал руку Мухоту.

Мухот подумал: «Вот и оправдалась пословица: кто лес зажжет, тот и прославится».

Что же, имел основание Мухот радоваться. Если правду сказать, то его труды не пропали даром: теперь уже ясно было не только ему — всем, что первенство останется за ним. А на фронте, где стояли фигуры Мамед-ага и Дурсун, — на этом фронте дела обстояли хорошо.

Мамед-ага полюбил Мухота.

Вот что он сказал:

— Мне по сердцу, мой верблюжонок, храбрые парни. Ты молодец. Послушай, что мне отец рассказывал.

И Мамед-ага рассказал историю.

…В те времена, когда совершались набеги туда, за горы, было такое время. Так вот, слушай. Отняли однажды наши у кизилбашей крепость. А восемь недругов никак не хотели сдаваться. И так пробуют их взять, и этак, ничего не получается. Не сдаются и все! Тогда пришел молодец… маленький, красные щеки, борода седая. Идет и шумит…

Что такое? А вот что… Так сказал молодец с бородой: «Я и тигра могу взять. Тигра! А перед вами только восемь драных волков, и вы боитесь… стыдно!» Подошел он к башне, скинул с себя халат и зажег… и швырнул горящий халат в башню… И если нужно короткое время, чтобы выпить пиалу чаю, то больше и не прошло времени, как выскочили курды из башни. «Сдаемся». Вот что рассказал мне отец. Слышишь, мой верблюжонок? Люблю, люблю смелых парней… Хорошо, когда молодец парень, хорошо…

— Ай, Мамед-ага, где теперь такие парни? — сказал Мухот.

— Тигра, говорит, возьму…

Дурсун засмеялась:

— Теперь ты будешь повторять, отец… Нашел себе собеседника! Дай и ему сказать.

— Тигра, говорит, возьму! Ай молодец… Тигра!

Дурсун посмотрела на Мухота с улыбкой, но тотчас же опустила глаза. Сердце у Мухота сильно начало биться. Что-то нужно было сказать, он это чувствовал, нужно было что-то сказать, но он не знал что именно.

— Ай, Мамед-ага, — сказал он, — теперь и собеседников нет!

Глупо. Зачем он это сказал? И что это должно означать? Бессмысленные слова, неизвестно почему выскочившие. Ударил шашкой, как говорится, здесь, а зазвенело в Аравии. И тут же Мухот опять позавидовал Карягды. Вот Карягды не растерялся, наверное, и сказал бы как раз то, что нужно.

«Черт возьми! — досадовал на себя Мухот. — Душа у меня наружу выходит, что ли? Сиди, дурак, как немой, и не позорь свою и без того позорную душу!»

От досады Мухот даже сжал кулаки.

Дурсун его хорошо понимала. Мамед-ага, конечно, был далек от каких бы то ни было предложений.

Впервые в жизни Мухот понял, что такое стыд. Потихоньку вытащил он носовой платок и стал стирать пот со лба.

Дурсун с любопытством на него смотрела. Что делать? Может, скрутить для независимости папироску? Скрутил папироску. Дальше? Фу! Лучше сидеть перед пушкой, чем под ее взглядом…