Ушел в сторону моря

Климович проткнул палочкой один из колобков, но тот развалился. Томагава едва заметно, но очень нехорошо оскалил зубы и пояснил, что в более дорогих ресторанах палочки могут быть из цветной пластмассы, а в фешенебельных – из дерева дорогих пород, инкрустированного перламутром. Джин пожалела своего телохранителя и уже на улице купила ему некое подобие куриного шашлыка опять же на деревянной палочке.

Пошел прохладный дождь – первый вестник недалекой осени. Томагава вдруг остановился и, подставляя лицо струям, торжественно нараспев продекламировал по-японски:

Весна уходит,

Плачут птицы,

Глаза у рыб

Полны слез.

Джин ответила ему тоже по-японски:

«Осень уже пришла!» —

Шепнул мне на ухо ветер,

Подкравшись к подушке моей.

Климович ничего не понял и хмуро спросил:

– О любви?

– О весне и осени, – Мацуо Басе, семнадцатый век.

Климович окончательно разозлился. Он вошел в уличный тир и расстрелял там всех тигров, слонов, обезьян и попугаев, за что получил в награду фаянсовую статуэтку, изображавшую старого японца. Потом он направился в зал игровых автоматов, купил десять металлических шариков, пристроился к поставленному на попа бильярду «Патинко», опустил в отверстие шарик и нажал на рычажок. Шарик помчался по желобкам, звеня на поворотах и перекрестках. Игра началась. Климович просадил все деньги, выданные ему Тучковым на оперативные расходы. Но ему было плевать на эти чужие деньги. У него своих куры не клевали. А Тучков, выдававший себя за нефтепромышленника, по сравнению с ним был просто нищим босяком. И тут Климович услышал за спиной голос Тучкова?

– Не оглядывайся! А все-таки далеко тебе до купца Пуркаева!

– Не знаю никакого Пуркаева, – ответил Климович, швыряя в автомат очередной шарик.

– В тринадцатом году якутский купец Пуркаев выписал сорок роялей марки «Бехштайн» и сто музыкантов. Купец дрых пьяный, а музыканты, сменяя друг друга, играли ему «Попутную песню» Глинки. Продрав глаза, Пуркаев заявил, что он выспался, как в дороге.

Когда Климович наконец оглянулся, сзади уже никто не стоял. Он прекратил игру и отправился на «Альбатрос».

Вечером Климович отомстил японцу, напоив его в баре до посинения. Весь самурайский лоск слетел с Томагавы. Он хвастался и кричал, допуская грубые антироссийские выпады:

– Наша цивилизация гораздо древнее вашей! Когда ваши предки еще ходили в звериных шкурах, мои уже сочиняли декадентские стихи.

– Врет он, – сказала Джин. – Это китайцы писали декадентские стихи до нашей эры. А японцы свой первый город построили только в восьмом веке, и первые их книги написаны на китайском языке. Вся их цивилизация, древняя и новая, пришла к ним с континента.

– У нас было 125 императоров! – снова возник Томагава.

У Климовича императоров было раз в десять меньше, да и тех то убивали бутылкой, то морили в каменном мешке, то душили шарфом, то разрывали в клочья бомбой, то расстреливали в грязном подвале. Самый умный из них драпанул в монастырь замаливать грехи. Однако Климович не ударил мордой в грязь и заявил, что у нашего Брежнева было 125 орденов.

– Зачем одному и тому же человеку столько орденов?

– А для чего столько императоров?

Томагава подумал и сказал, раскачиваясь перед стойкой:

– Все равно отберем у вас Курилы!

Климович сунул ему под нос кукиш. Джин расхохоталась.

– Это у них совсем другое, – говорила она, давясь от смеха. – Это у них уличная женщина так приглашает к себе мужчину.

Климович строго взглянул на нее.

– А вы откуда знаете такие вещи?

Она осеклась.

Томагава поковылял по направлению к стеклянной переборке и приклеился к ней носом. За стеклом, среди водорослей и кораллов, еле шевеля конечностями от усталости, плавали две голые девки. Они давно всем приелись, и никто, кроме японца, не обращал на них внимания.

– Спать идите! – велел Климович и пошел по коридору впереди Джин к ее каюте, яростно захлопывая по пути распахнутые двери люксов, где новая российская элита занималась групповым сексом.

«Альбатрос» давно превратился в плавучий бордель, и Климович старательно оберегал целомудрие своей подопечной, пытаясь уводить ее от созерцания некрасивых сцен, то и дело возникавших в различных точках корабля, а особенно часто там, где было много обнаженного тела – в бассейне и в соляриях.

Укладываясь в постель и засыпая, он попробовал исследовать свое отношение к Джин. Почему он не видит в ней женщины, не думает о ней как о женщине? Ведь она живая девушка из мяса и костей, прелестная, полная очарования.

Старый романтик Иван Худобин рассуждает так: человек отличается от скотины не только тем, что умеет мыслить, но и тем, что умеет любить, и чем больше мужчина любит женщину, тем легче ему обходиться без интимной близости с ней. Еще Худобин говорит: часто бывает ошибка, – мужчина любит лишь тело женщины, а не все в ней, и это принимает за любовь.

Прежде подобные Ивановы рассуждения Климович жестоко и цинично высмеивал, теперь же они представлялись ему в совершенно ином свете.

На другой день Тучков сказал: