Ушел в сторону моря

Худобин привадил Климовича к рыбалке. Червей добывают в куче перегноя на даче. Черви – жирные, бело-розовые, чрезвычайно активные. Иван прозвал их новыми русскими. Мотыля берут тут же, у проржавевшего двухсотлитрового чана с дождевой водой. Ездят поездом до старинного городка Буя, основанного еще матерью Грозного Еленой Глинской у слияния рек Костромы и Вексы. Кострому уже успел притравить буйский химзаводишко, а Векса пока остается чистой, светлой, рыбной. Вокруг Буя шумят сусанинские леса. Время тут как бы слегка притормозило неумолимый свой бег. Все три памятника Ленину в городе целы и невредимы, ни одна улица не поменяла названия, в местном музее по-прежнему выставлены напоказ кулацкий обрез и кожанка первого начальника ЧК, а некоторые водители городских автобусов возят у ветрового стекла почетный вымпел ударника коммунистического труда.

У Женьки с Иваном есть любимая полянка в сухом бору на берегу Вексы. Здесь они удят рыбу, разводят аккуратные костерчики, варят ушицу, чаевничают, а когда опускается на землю ночь, ведут долгие душевные разговоры, перед тем как заснуть. Говорит, правда, больше Иван. У него за плечами как ни как Ленинградский университет да пять лет Дубравлага за вольнодумство. Куда до него Женьке с его взлетно-посадочной эрудицией!

– Всего на Руси было четыре великие смуты, – хрипло гудит Иван, пугая ночных птиц. – Первая началась со смертью Бориса Годунова и закончилась пленением засевших в Кремле поляков ополченцами Минина и Пожарского. Продолжалась сия смута семь лет. Вторая – это Хованщина и правление царевны Софьи. Продолжалась семь лет и закончилась воцарением Великого Петра. Третья началась Февральской революцией, а закончилась вместе с гражданской войной и образованием Советского Союза. Продолжалась шесть лет. Четвертая, нынешняя, началась летом восемьдесят девятого года в ту минуту, когда Сахаров пошел к трибуне Всесоюзного съезда.

– Значит, – соображает Женька, – конец ей в девяносто пятом – девяносто шестом.

– Верно, – соглашается Иван. – Все смуты имели общие моменты. Первый – наличие двух Лжедмитриев, двух ставленников иностранных спецслужб, которые влезали в душу народа, беспардонно используя наглую ложь, демагогию и неосуществимые посулы.

– Кого же ты считаешь Лжедмитриями третьей смуты?

– Эсеров Керенского и Савинкова. Первый дуростью своей угробил Февральскую революцию, второй чуть не угробил Октябрьскую. Ведь это эсеры организовали мятеж чехословацкого корпуса, восстания в Москве, Ярославле, Рыбинске, Кронштадте, на Тамбовщине. Они начали гражданскую войну. Кстати, гражданская война и иностранная интервенция, также обязательные признаки великих российских смут. Это второй их общий момент. Третий вытекает из второго: полное разорение и развал державы.

– Во! Интервенции нам как раз и не хватает, – ворчит Женька. – Хорошо, если она останется только долларовой.

Сон у Ивана короткий, чуткий. Ни свет ни заря вместе с окружающей фауной он продирает глаза и будит Женьку. Наспех перекусив, они забрасывают удочки. Насаживая червя на пронзительно острый крючок. Женька всегда ощущает легкую резь в собственных внутренностях. Ну да, думает он, я ведь тоже новый русский.

Иван долго молчать не может и вскоре начинает распугивать рыбу.

– Если бы ты только знал, Евгений, – басит он, – сколько на святой Руси разной мути, грязи и погани! И вся эта погонь происходит от потери связи со своим классом. Крестьянин, бросивший землю, рабочий, оставивший свое ремесло, интеллигент, отложивший в сторону книгу, – все это есть деклассированный элемент, злейший враг общества. Элемент этот крайне неоднороден. Делится он, как и все живое, на умных, посредственных и глупых. Умные возглавляют воровские кланы, глупые становятся алкоголиками и бомжами, посредственные прут в политику. Вся наша беда в том, что нами на протяжении долгих лет правил посредственный деклассированный элемент. Чаще всего это были оторвавшиеся от своих классов крестьяне и рабочие: Хрущев, Брежнев, Горбачев и другие. Сегодня во власть полезли еще и деклассированные мэнээсы. Скажи, Евгений, ты мог бы представить себе академика Лихачева, несущегося впереди пьяной толпы, которая бьет витрины и крушит памятники?

– Только после пятого стакана, – смеется Климович.

– Вот! А Станкевич бежал и крушил. Это и есть деклассированный интеллигент – особь наиболее опасная, ибо лишена она здравого смысла, присущего крестьянину и рабочему… У них, чтоб стать политиком, кончают Кембридж, Оксфорд, Гейдельберг, Сорбонну. У нас политика – удел проходимцев.

– В таком духе наш Иван может рассуждать часами, начисто позабыв о первоначальной цели своего появления в данной точке земной поверхности.