Утонуть в крови: вся трилогия о Батыевом нашествии

— Одолеем, брат. Не робей! — уверенно промолвил Юрий Давыдович. — И ночь нам в подмогу, и глубокий снег. Лучше приляг, вздремни. Силушка скоро понадобится, брат.

* * *

Сразу после выступления из Рязани мысли и чувства Юрия Игоревича заполнила какая-то гнетущая пустота, схожая с полнейшим безразличием. Воеводы что-то говорили ему о численности собранных ратников, о том, что конные дозоры уже выдвинулись в сторону Дикого поля, о каких-то добрых предзнаменованиях… Юрий Игоревич выслушивал каждого из воевод с ничего не выражающим лицом, молча кивая. Если его спрашивали о чем-то, он или отмалчивался, или отвечал невпопад.

Старшие дружинники переглядывались между собой, не скрывая своей обеспокоенности: мол, битва предстоит с сильнейшим врагом вдалеке от Рязани, а князь рязанский что-то явно не в себе. Как он с таким настроем полки в сечу поведет?

Гридничий Супрун ворчал на бояр втихомолку:

— Отстаньте вы от князя! Видите, не до вас ему. Он уже простился с бренным своим существованием и готовится, утолив жажду мести, воссоединиться с любимым сыном Федором в небесных райских кущах.

У городка Ольгова рязанская рать соединилась с войском пронских князей и дружиной Давыда Юрьевича. Пронские князья привели четыреста конников и полторы тысячи пешцев. В дружине молодого Давыда Юрьевича было семьдесят гридней.

Полки растянулись на извилистой дороге, направляясь к пограничному городку Суличевску, от которого до Черного леса было меньше девяти верст.

Из-за густого снегопада видимость была очень плохая, от этого создавалось впечатление, что рязанская рать уходит в белую снежную мглу.

Облепленные снежными хлопьями, пешие ратники в шубах поверх кольчуг и островерхих шлемах шли где строем, где вразброд, забросив за спину овальные щиты. Шли в молчании, берегли силы. Конные дружинники двигались в голове войсковой колонны по четыре всадника в ряд. Печально и грозно взирали на снежные вихри лики Спасителя и святых угодников на багрово-пурпурных княжеских стягах.

К Суличевску полки подошли уже в сумерках. В городке стоял отряд пограничной стражи числом в полсотни воинов.

Вместиться в кольцо крепостных стен, вздымающихся на обрывистом берегу речки Суличи, вся рязанская рать не могла, поэтому войско расположилось на отдых прямо на заснеженной равнине, а в городок въехали лишь князья со своей свитой.

В доме местного воеводы было довольно жарко от двух протопленных печей. Князья сняли шубы и шапки, расселись в просторной горнице с низкими потолочными балками и маленькими слюдяными оконцами.

— Ну вот, до мунгалов один бросок остался, — сказал Всеволод Михайлович, стирая широкой ладонью с лица и усов капельки холодной влаги, в которую превратились в теплом помещении снежные хлопья. — Теперь дождемся полуночи, братья. Тем временем лазутчики наши прощупают подходы к становищам татарским. Ежели выступим после полуночи, то как раз к рассвету пожалуем в гости к нехристям нежданно-негаданно! Токмо бы Роман Ингваревич с братьями своими в степи не заплутал.

— Этот не заплутает! — уверенно проговорил Глеб Михайлович, снимая сапоги, чтобы дать отдых ногам. — У этого нюх и хватка, как у волка!

— Сколько всего всадников под стягами братьев Ингваревичей? — обратился Всеволод Михайлович к Юрию Игоревичу.

Тот в этот момент пил медовую сыту из глиняной кружки и не расслышал вопроса.

На вопрос пронского князя ответил гридничий Супрун, находившийся тут же:

— Около девяти сотен конников, княже. Дружина покойного Федора Юрьевича ушла с ними же.

— Эти будут мстить мунгалам лютой местью! — развалившись на скамье, заметил Глеб Михайлович. — У князя Федора все гридни как на подбор! С такими воинами и сам черт не страшен!

На какое-то время в горнице повисло молчание, нарушаемое лишь треском горящих лучин и лязганьем бруска о клинок. Это Супрун точил свой кинжал.

— Интересно, гонец рязанский уже добрался до Владимира? — задумчиво произнес юный Кир Михайлович, взглянув на старшего брата.

Поймав этот взгляд, Всеволод Михайлович вновь обратился к Юрию Игоревичу:

— Скажи, брат, кого ты направил посланцем ко князю Георгию?

— Оверьяна, старшего сына моего тысяцкого Веринея Дерновича, — ответил Юрий Игоревич. — Он и смел, и расторопен, за словом в карман не полезет.

Скрипнула дверь, и в горницу вошел здешний воевода Яробор. На нем был короткий полушубок из волчьего меха, на голове шапка с бобровой опушкой, на ногах — мягкие половецкие сапоги.

— Снегопад прекратился, княже, — сказал воевода, обращаясь к рязанскому князю.

* * *

Каждодневно общаясь с ханом Кюльканом, Моисей как-то незаметно вошел в близкое его окружение. Он уже запросто общался с начальником телохранителей Кюлькана, длинноволосым крепышом Боролдаем. По-приятельски относился к Моисею и Хоилдар, глава всех ханских слуг. Свел Моисей знакомство и с Тулусун-хатун, любимой из жен хана Кюлькана. Именно ее хан Кюлькан взял с собой в этот поход, оставив остальной свой гарем в своем родовом улусе близ истоков Черного Иртыша.