Утонуть в крови: вся трилогия о Батыевом нашествии

— Вот и ступайте, милые. С Богом! — невозмутимо промолвила Агриппина Ростиславна, сидя в своем любимом кресле. — Я в тереме останусь. Здесь я женой стала, тут сыновей родила, тут и смерть приму, коль придется.

— Как же так, бабушка? — растерялась Зиновия. — Не можем мы тебя одну здесь оставить!

— А я не одна, — спокойно возразила Агриппина Ростиславна, — со мной мои служанки останутся. Те, что пожелают остаться.

— Не дело это, бабушка! — недовольно обронила нетерпеливая Евлампия. — Таким своим поступком ты на нас тень бросаешь. Люди скажут, мол, снохи княжеские спаслись, а мать Ингваря Игоревича на произвол судьбы оставили!

Агриппина Ростиславна была непреклонна.

— Не сдвинусь я никуда отсюда, и не настаивайте, милые! — сердито молвила она. — А Ингварю Игоревичу скажете опосля, что мать его все глаза проглядела, подмоги от него дожидаючись, но так и не дождалась! Скажете еще князю Ингварю, что мать его изо дня в день слезами умывалась, глядя на страдания рязанцев, что она денно и нощно молилась о победе христиан над язычниками, что с молитвой и смерть приняла.

После услышанного Зиновия расплакалась, обняв колени своей суровой бабушки, растроганная ее бесстрашием и готовностью принести себя в жертву неумолимому року.

— Полно, дитя мое. Не плачь и не горюй обо мне! — Агриппина Ростиславна нежно погладила Зиновию по щеке. — Я свой век прожила, а быть вам обузой в детинце не хочу. Туда небось скоро людей набежит столько, что яблоку негде будет упасть!

— Что ты, бабушка! — сквозь слезы воскликнула Зиновия. — Для тебя местечко в детинце всегда сыщется.

— Здесь мое место! — отрезала Агриппина Ростиславна. — Ступайте, голубицы!

Зиновия мучительно колебалась между желанием укрыться в детинце и чувством христианского долга перед матерью своего свекра. Ее колебания были прерваны решительной Евлампией, которая чуть ли не силой увлекла Зиновию за собой.

Евлампия тащила Зиновию за руку вниз по скрипучей лестнице и недовольно выговаривала ей:

— Бабушке нашей белый свет немил, вот она и бредит Царствием Небесным! А нам с тобой умирать никак нельзя: ты — беременна и у меня на руках сыночек маленький. Пусть мой муж угодил в неволю татарскую, зато твой Глеб вот-вот подступит к Рязани с полками и с братом Романом Ингваревичем. Может, и черниговцы с дружиной князя Ингваря где-то уже на подходе. Чаю, недолго нам осталось беду эту выдерживать!

Восемнадцатилетняя Зиновия подчинилась Евлампии, которая была старше ее на два года. Нерешительная Зиновия с юных лет привыкла подчиняться воле более сильных духом людей. Сначала Зиновия во всем слушалась отца, княжившего в Вязьме, затем, став замужней женщиной, она привыкла полагаться на волю мужа. Самостоятельно принимать решения Зиновия не умела. В душе она восхищалась самоотверженностью Агриппины Ростиславны и где-то даже завидовала Евлампии, не терпящей над собой ничьей власти.

При Игоре Глебовиче, супруге Агриппины Ростиславны, семья рязанского князя перебралась из тесноты детинца на просторную Соколиную гору, где были возведены роскошные дубовые хоромы неподалеку от вечевой площади и величественного Спасо-Преображенского собора. Обносить Соколиную гору отдельной стеной Игорь Глебович не стал, поскольку по склонам горы плотно стояли дома знати, которые неминуемо пришлось бы снести и тем самым вызвать недовольство среди местных бояр. Игорь Глебович предпочел укрепить получше внешнюю стену Рязани, дабы и знать и народ чувствовали себя в одинаковой безопасности.

Ныне кое-кому из воевод, оборонявших Рязань от татарских полчищ, такой поступок Игоря Глебовича казался недомыслием. Внешняя стена Рязани была сожжена татарами с юго-востока, а возведенный на скорую руку частокол был слишком слабой преградой для столь грозного врага.

— Отгородил бы Игорь Глебович в свое время Соколиную гору стеной, так ныне за этой стеной все население Рязани укрыться смогло бы, — молвил на совете боярин Твердислав. — Детинец же слишком мал, чтобы вместить такое скопище народу.

Воеводы сидели на стульях усталые и угрюмые, вновь собравшись в тереме Любомира Захарича. Хоть и удалось им отразить еще один приступ мунгалов, однако понесенные при этом потери повергали в мрачную печаль всех и каждого. Сгоревшая восточная стена обнажила городской внешний вал от его стыка с южным валом до самого детинца. Теперь если татары пойдут на штурм с юга и востока одновременно, то у рязанцев просто не хватит войска, чтобы задержать врага на двух направлениях сразу.

Ратники погибали в схватках с татарами каждый день, вдобавок во множестве умирали раненые. Оружие уже выдавали женщинам и тринадцатилетним подросткам, но войска все равно не хватало.

Отправляя супругу и младшего девятилетнего сына в детинец, Сдила Нилыч вручил им мешок с ествой и еще небольшой берестяной короб с плотной крышкой. В короб мытник сложил серебряные деньги и безделушки из полудрагоценных камней, а также несколько собольих шкурок.