Утонуть в крови: вся трилогия о Батыевом нашествии

Гибель многих храбрых мужей во время неудачной вылазки ослабила и без того небольшое рязанское войско. Храбрейшие пали в неравной сече, и теперь на ночном военном совете вовсю звучали голоса слабовольных и малодушных. Хор этих голосов возглавляли мытник Сдила Нилыч и княжеский огнищанин Лихослав.

— Чего мы добились своей вылазкой? — нападал ретивый мытник на боярина Твердислава и сотника Лукояна. — Сколь доблестных воев положили! Где теперь Яволод? Где гридничий Супрун? Где Громыхай Иванович?.. Молчите. А я молчать не стану! Ежели прежде во время приступов татарских ратники наши могли сменять друг друга в сече, то теперь сие невозможно. В сотнях осталось по тридцать-сорок человек, и те еле на ногах держатся от усталости и ран.

— Какую еще задумку нам предложишь, удалец? — вторил мытнику Лихослав, обращаясь к сотнику Лукояну с язвинкой в голосе. — В какую новую напасть вовлечешь нас горемычных? Может, прямо на Батыев стан двинем в ночь-полночь, а?

— О вылазках теперь надо забыть, — промолвил купец Данила Олексич, соглашаясь с мытником и огнищанином. — Опытных воинов совсем мало осталось. Со стариками да юнцами нам против мунгалов не выстоять!

— Брешь в восточной стене удалось заложить бревнами и камнями, — сказал боярин Любомир Захарич, в тереме которого проходил совет. — Тын позади вала возведен, как запасной рубеж. Что еще можно сделать? Давайте думать, воеводы, а не собачиться друг с другом. Мертвых все едино не воскресить, оборону же и дальше держать нужно.

Сказанное Любомиром Захаричем немного сгладило царящее на совете гнетущее напряжение. Собравшиеся стали обсуждать, стоит ли оборонять Успенский и Плотницкий околотки, если татары все же прорвутся через вал и защитный частокол.

— Я полагаю, разумнее будет воинству нашему отступить к женскому монастырю и к Соколиной горе, ибо возвышенные места защищать легче, — промолвил Оверьян Веринеич.

— Ишь, что удумал! — рассердился Сдила Нилыч. — Твой дом на холме стоит и, значит, годится для обороны, а мой дом стоит в низине и посему обречен на разорение. Я с этим не согласен!

— Пойми, Сдила, коль ворвутся мунгалы в Рязань, то они рассыплются повсюду, как саранча! — пытался убеждать мытника Оверьян Веринеич. — Не одолеть нам множество нехристей на обширном пространстве с нашими малыми силами.

— Стало быть, надо кумекать, что необходимо еще сделать, дабы не допустить мунгалов в Рязань, — проговорил Данила Олексич. — А то что же получается? Я кладовые новые ныне построил, ворота дубовые поставил, ограду новую сделал — и все это за здорово живешь отдать на разор нехристям собачьим!

— Упреки твои нам понятны, друже Данила, — произнес боярин Твердислав с некоей укоризной в голосе, — но и ты уразумей, что нам ныне не до жиру, быть бы живу.

Сразу после военного совета Сдила Нилыч, придя домой, разбудил супругу свою Пестемею.

— Одевайся, голуба моя, — прошептал жене Сдила Нилыч, чтобы не разбудить спящих сыновей. — Пришла пора золотишко наше спрятать понадежнее. Нам с тобой затемно надо управиться.

— Неужто все так худо? — пролепетала заспанная Пестемея, машинально заплетая спутанные волосы в косу. — Неужто подмога к нам не подоспеет?

— Какая подмога, откуда?! — Сдила Нилыч безнадежно махнул рукой, опустившись на постель рядом с женой. — Наши ратники, ходившие на вылазку, освободили из татарского плена двоих боярских челядинцев, коих, как оказалось, татары пленили при захвате Переяславца. Разумеешь?

Сдила Нилыч заглянул в очи супруге при мигающем свете масляного светильника.

— Ну, и что из того? — непонимающе прошептала Пестемея.

— А то, что татары уже все города вокруг Рязани разорили, даже до Ожска и Переяславца добрались! — пояснил жене Сдила Нилыч. — Юрий Игоревич отправил в Переяславец боярина Бронислава Дерновича с наказом рать собирать со всей тамошней округи, но Бронислав сгинул незнамо где, воинство так и не собрав. Остались еще братья Роман и Глеб Ингваревичи, ушедшие к Коломне и Ростиславлю полки собирать, но, я полагаю, татары и до них уже добрались. У Батыги ведь войска видимо-невидимо!

— О Господи! — простонала Пестемея. — Что же делать-то?

— Золотишко для начала нужно укрыть, а уж потом и о себе самих промыслить, — ответил Сдила Нилыч, вставая с постели и жестом веля жене одеваться потеплее. — Шевелись, милая!

Держа в руке зажженную свечу, Сдила Нилыч спустился по узкой деревянной лестнице в подвал, где хранились все его сокровища, нажитые праведным и неправедным трудом.

Все золотые монеты и различные украшения из золота мытник сложил в большую медную шкатулку, крышка которой закрывалась маленьким ключиком. Набитую золотом шкатулку Сдила Нилыч засунул в кожаный мешок.

Выбравшись из подвала, мытник застал свою супругу уже облаченной в шубу на лисьем меху, в круглой горностаевой шапочке и теплых сапожках.

Мешок с казной Сдила Нилыч нес сам, жене он доверил нести заступ и кирку.

Над Рязанью висела звездная ночь. Было безветренно и тихо, лишь изредка где-то у боярских теремов вдруг принимались лаять собаки, но вскоре умолкали.