В любви, как на войне

Прихожу домой, а жена стоит на пороге и говорит: "Вот я думаю, пускать тебя или не пускать". Тогда я ей кричу: "Смотри! Я денег принес!" И покидал ей в лицо деньги. А потом глянул, у меня только десятка осталась, на водку не хватит". И знаешь, что эта тварь сделала? – продолжает Татьяна. – Он вернулся в магазин, сдал пакетики с лапшой, купил водки и ушел в гости к графику Гурикову.

Талантливый человек талантлив во всем. Наши живописцы любят параллельно ударяться в поэзию, к примеру, или в журналистику. Один бессмертный автор заключил контракт с частной галереей на поставку картин, деньги взял вперед и исчез на три месяца. Когда хозяин галереи его наконец отыскал, художник заявил:

"Знаешь, друг, не могу я сейчас картины писать. У меня поэзия катит".

Мы уже привыкли, что люди творческие, они всегда с придурью. Без этого нельзя.

Вот наша скульпторша, к примеру, повадилась ходить на кладбище к художнику Ческидову, которого очень любила. Рядом с его могилой находится могила цыганского барона с роскошным мраморным памятником. Скульпторше очень нравилась и могила, и памятник барона, но огорчало то, что бедный Ческидов лежит в такой убогой, недостойной его могиле. Тогда она отодрала табличку с надписью "Ческидов" и повесила ее на могиле барона, а табличку барона унесла на место художника. Цыгане боролись с этим как могли. Когда им надоело, они ворвались в Союз художников и заявили: "Если мы еще раз ее на кладбище поймаем, убьем немедленно. Мы вас предупреждаем". Но мы все-таки надеемся, – добавила Татьяна, – что цыгане выкопают барона и перенесут в другое место. Так всем спокойнее.

Вообще, живой автор, – он как-то раздражает. Хлопот много. А как помер – жалко до слез".

Анатолий Нежинский, известный хабаровский живописец, на мой вопрос: "Кто в Хабаровске лучший художник?" скромно ответил: "Я". (Был бы дурак, если бы ответил по-другому.) Этот чудный бородатый человек пишет необычайно радостные по краскам картины: "Мистер Джаз", "Леди чувствует себя хорошо", "Леди чувствует себя плохо", "Член общества с членами". Он пригласил меня к себе в мастерскую на рюмку чая. Знаете, этот прелестный. набор семидесятых годов – маленький столик, ваза с конфетами, хрупкие чашки, коньячок, кресло-качалка? И чай не из пакетиков, а настоящий и заваривается при тебе. Чрезвычайно душевный прием. Пока я ела конфеты, Нежинский изложил мне все свои жизненные установки. Я не конспектировала, но тезисно это звучит так: "Космос – это память", "Время – это местоимение "я", следовательно, я и есть источник времени", "Город Хабаровск – это как аппендицит, толку от него никакого, а вырезать жалко" и т.д.

Когда стемнело, мы вышли на балкон, чтобы посмотреть с шестнадцатого этажа на ночной город. "Ночью все города красивы, – грустно сказал Нежинский. – Когда загораются огни, можно представить себе, что ты в Нью-Йорке или Париже. А проснешься утром, глянешь вокруг и думаешь:

"Господи! В каком же я дерьме!" – "Не в дерьме, – возразила я, – а просто в провинции. А здесь, как и везде, посредственности и дураки составляют неизмеримое большинство".

То, что ты в провинции, понимаешь после посещения старых местных театров. В них есть что-то от стареющих примадонн, что-то искусственное, изжитое, пахнущее прогорклой любовью, поддельной, линялой молодостью и несвежим, отталкивающим кокетством. Методы, с помощью которых администрация края пытается управлять театрами, напоминают о золотых партийных временах семидесятых годов, когда начальником КГБ B крае был некий Негодяев (милейший человек), а культурой руководили персонажи Могила и Клещ. К примеру, в театре музыкальной комедии недавно со скандалом сняли директора. Дело было в мае, во время торжественного празднования Дня Победы. В театре собралась пафосная публика – почетные граждане города, ветераны при орденах, пресса, а на сцене в президиуме сидели первые лица Хабаровского края, вся верхушка местной власти. Заиграли гимн, все встали, в это время пьяный рабочий сцены по ошибке опустил занавес, отделив президиум от зала.

Публика в зале давилась от смеха, но стояла по стойке "смирно". Рассказывают, когда наконец подняли занавес, губернатор на сцене стоял багровый от гнева. Он немедленно отдал приказ – снять с должности директора театра. А говорят, отличный был директор.