В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

Много, много позже пришло знание, что подьячие – это низший административный чин в русском государстве XVI–XVIII веков, люди, умевшие читать и писать, и работа их состояла в том, чтобы помочь неграмотному человеку написать нужный документ. Подьячие служили в приказах, местных государственных учреждениях, работали на площадях – помогали людям разговаривать с государственной машиной того времени, были своего рода толмачами, переводчиками с русского бытового языка на русский деловой и официальный. Челобитные, купчие, меновые – все проходило через их руки. Интересно из 2017 года смотреть на названия документов того времени: мы перестали «челом бить» и заменили краткое слово «купчая» долгим «Договором о купле-продаже».

Давайте попробуем сказать так: подьячие были «человекоориентированным интерфейсом программно-управленческого комплекса под названием Государственная система; благодаря этим людям обычный человек решал те задачи, которые были увязаны Правителями государства указами и установлениями с Базой данных управления в стране». Смешно, да? Но по сути верно.

Теперь понятно, почему целых три улицы последовательно назывались Подьяческими. В 1756 году появилась Первая (ныне Большая) Подьяческая, в 1767-м – Вторая и в 1796-м – Третья. Уже в те времена по количеству чиновников всех рангов Санкт-Петербург был крупнейшим городом, и можно только сказать спасибо Москве за то, что она в последние сто лет взяла на себя роль главного сервера по хранению и обработке чиновничьего аппарата, и это спасло душу и сознание Петербурга от полного разрушения.

Даниил КоцюбинскийВечность вместо жизни[3]

У меня нет любимых петербургских мест. Как нет «любимых мест» в себе самом. Город – это я, и это то, что меня очаровало и обмануло.

Город стоит на холодном болотеГород зимой лихорадка колотитЛетом его духота согреваетГород на сваи свои забиваетИ погружается снова в болото.Экскалибур не сберег Камелота…

Дома в центре города рушили столько, сколько я себя помню. Когда мне стукнуло лет четырнадцать, я стал таскать c развалов кирпичи с заводскими клеймами и обломки изразцов от разрушенных каминов. Складывал их под шкафами и диванами. Собрал почти все, какие были в старом Петербурге. Больше двухсот штук.

Кирпич скрежещет,Ржавчина крошится —Ломают дом.По плану —Бесфасадная теплица:Стекло, бетон…Чугунный шар,Как тяжкая планета,В пролом летит,Сметая выдуманных где-тоКариатид.

Бронзовые ручки в старых петербургских квартирах возбуждали меня больше, чем сложенные «нога на ногу» ляжки одноклассниц, заманчиво уходящие «куда-то в неведомую даль»…

Есть дом на Загородном – милый старый дом,Останки мирового капитала.Фонарь, рустовка – заяц с пухлым ртом,И спящих окон сонные забрала.Я пил там кофе, возмущался, ржал,Напротив трепыхались две косички.И шел потом на Витебский вокзал,И ехал на зеленой электричке.Театр квадратный, глупые спектакли,Растерян близорукий Грибоедов.Я полз на верх семиэтажной саклиИ грыз мечту, в тот день не пообедав.Горела ночь. Застыли магазины,Звенел трамвай внизу, на перекрестке.И, душный рот спасительно разинув,Стоял я, перепачканный в известке…Мужчине не пристало розоветь!Но прошлое – единственно прекрасно.И вспомнить, и о чем-то пожалеть —Так хорошо! Так чудно! Так напрасно…

Мысль о том, что старый город исчезает каждый день и что на его место приходит сплошной советский Уродск, терзала меня. Один раз я подговорил одноклассника, и мы – «в целях музеефикации» – свинтили две красивые круглые ручки с квартирных дверей одного из домов на Каменноостровском (в ту пору – Кировском). Поскольку свинчивал напарник, он забрал себе более красивую – из эбенового дерева. А мне досталась обычная круглая, деревянная, но с хорошим бронзовым «подножием». Она и сегодня – на моей двери. Сохранил ли свой воровской трофей мой одноклассник Коля? Трудно сказать. Он вскоре эмигрировал с семьей в США. Да и на дело он пошел не красоты, а азарта ради… Мы с ним потом много дрались. По другим поводам. Просто разные оказались люди…