В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

Гудят, как нервы, провода,Из тучи падает вода.Дома стоят, как сундуки.Пролеты поперек реки.Санкт-Петербург давно смешон,Хотя и недопотрошен.

Город был со мной каждый день все два года, которые я оттарабанил в дальних немецких гарнизонах. Я ему жаловался, искал утешения. Или спасения? Наверное, это были молитвы. Наверное, город был для меня чем-то вроде бога для верующих. Я не верил в бога. Да и черт с ним, с богом. Кто его видел? А вот город – я видел. И помнил…

В который раз я это вижу:Гравюрных набережных снег,Туманных игл застывший век,Косую мартовскую жижу.Весна ли, осень – все равно,Не холод – сумрак и сомненье.И мне понять не сужденоПрироды вечное томленье.Я помню. Это ли судьба?Меня влекут и развлекают,Пинают, головой кивают,Роняют жирные слова.Я забываю, забываю,И снова помню. Что за черт?!Уж не во сне ли я летаю?Уж не в аду ли я пылаю —В соцветье этих пьяных морд?Мой город! Камень полувечный!Тобой ли душу разодрать?В степи гнилой, бесчеловечнойКого мне звать?1984, гарнизон Цайтхайн

Мне страшно хотелось, чтобы город взял реванш у судьбы. У Москвы. Чтобы растоптал ее, как Медный всадник – гадюку. Но я с самого начала не очень-то верил в то, что это возможно…

Погода в нашем городеДуреет год от года:То слякотно,То холодно;Косит, на шпиль наколота,Под некий старый зонт!Когда мы будем молоды —Случись такая мода! —Мы сдернем это полотноС архангельского золотаПо самый горизонт!Вот только что-то с модой этой —Вечно не везет!

И все равно мечтал.

В этом городеЧерством, как черствСаваоф,У беременных плит,У поклонных голгофЧто-то рвется внутри,Что-то желчью горитИ висят фонари,И кобыла парит…

Но что-то держало этот город в оцепенении, не давало ему «воскреснуть». Что-то убило его или заколдовало навсегда. И это что-то – он сам, его проклятая нетерпеливая гордыня, превратившаяся в итоге в комок испуганных снов и закошмаренных «славных воспоминаний».

В этот вечер, когда расплетали деревья косыИ закуривал ножку козюю ветерокШли кого-то резать и потрошить матросыИ пускался цыганочкой пьяной лихой большевистский курок.И глядели на это дома, и глядели люди,И под тучами, небо закрывшими, город стыл.Ничего больше в этой могиле 5-миллионной не будет.Будут белые ночи над ней.И, как ребра в гробу, – разводные мосты.Будут тени веков,Промелькнувших, как сон поэта,Будут ленты судеб, словно пелены на мертвецах.Будет рифма – инфляцией сглоданная монетаИ кудрявые боги – как видеокамеры на дворцах.

Девушка сказала мне: «Что ты ждешь от Петербурга? Он уже все, что мог, сказал и сделал. „Цивилизация на пенсии“. Оставь его в покое. Поехали лучше в Москву!» Я не поехал. И она не поехала. Осталась здесь. И до сих пор, конечно, в обиде. На меня? На город? На все вообще? Не думаю, что она нашла ответ…

Нева, похожая на черныйКисель,И я, похожий на клоуна,Идущего из цирка на Карусель,Барышнями зацелованного,В воздухе пыль, гарь, вонь,Город речной тлеет,Одинокая бродит в чане гармонь,Вода на луну блеет…И что за напутствие,Что за китч,В которой по счету позе…Как ныне сбирается вещий ИльичВ Финляндию на паровозе…