В плену у платформы. Как нам вернуть себе интернет

Что происходит с психокультурным состоянием, когда некуда идти и пользователи заперты внутри продукции IT-компаний, слишком крупных, чтобы потерпеть неудачу? Ничего хорошего. Хотя некоторые думают, что наши вечные негодование, жалобы и злость – всего лишь часть человеческого удела, что они не связаны с формой и размером информационной среды, другие (типа меня) убеждены, что к ментальной нищете миллиардов пользователей нужно относиться серьезно. Больше нельзя игнорировать депрессию, негодование и отчаяние и притворяться, что они исчезнут за ночь после того, как мы установим новое приложение. Зависимость реальна, она проникла глубоко внутрь тела. С некоторыми привычками нужно расстаться, осознание ситуации должно распространяться. В то же время Годо всё так же сидит здесь, уставившись в экран, и ждет в вестибюле, когда объявят о каких-либо новых мерах. Но ничего и не происходит. Стоит ли тогда удивляться деградации и фатализму? «Что вы делаете, когда мир начинает рушиться?» – вопрошает Анна Лёвенхаупт Цзин в самом начале книги Гриб на краю света [2]. Кажется, у нас есть ответ: мы остаемся на платформе.

Где мы?

«Where are we now?» – давайте снова пропоем это вместе с Дэвидом Боуи. Нидерландский автор Герт Мак начинает каждый эпизод свой телепрограммы с этого вопроса, который засел и в моей голове. Как и Мак, я надеюсь поймать платформы с поличным. Я не помню тревожных обстоятельств, во время которых завершил работу над книгой Грусть как дизайн в конце 2018 года. К счастью, Ричард Сеймур резюмирует их в своей работе Чирикающая машина (Twittering Machine). К 2019 году, пишет он, «техноутопизм вернулся в извращенной форме. Преимущества анонимности стали основой для троллинга, ритуализированного садизма, озлобленной мизогинии, расизма и аль-райт-культуры. Креативная автономия стала „фейковой новостью“ и новой формой инфотеймента. Множества превратились в толпы линчевателей, часто в итоге оборачиваясь против самих себя. Диктаторы и прочие автократы обучились использованию Твиттера и соблазнительному искусству его языковых игр, как до того террористы из ИГИЛ[2] с их агрессивным и сверхаффективным тоном, найденным их медиаспециалистами. США подарили нам первого Твиттер-президента. Киберидеализм стал киберцинизмом» [3]. А мы в это время оставались добровольными фолловерами, которые не могли повернуться спиной к медиуму и сообщению.

Рассматривающийся в этой работе период с 2019 по 2021 год (условно: от Брекзита и Трампа – к ковиду) можно характеризовать и как стазис, и как кризис, когда старое отказывается умирать, а новое – рождаться. По мнению итальянского социолога Паоло Гербаудо, «нынешнюю политическую эпоху лучше всего понимать как большой откат экономической глобализации. Это момент, когда координаты исторического развития переворачиваются, опровергая многие господствующие политические и экономические установки предыдущих десятилетий. Имплозия неолиберальной глобализации – это не просто момент регрессии, но потенциально и фаза реинтернализации» [4]. Нехватка необходимого альтернативного, переворачивающего ситуацию мышления стала ощущаться повсеместно [5]. Негативные следствия развития веба не получилось предугадать, и проблемы начали накапливаться. Менеджеры предпочли переменам безопасность и контроль; их выбором был PR, а не критика. Перефразируя Тайлера Ковена, результатом стала сетевая беспечность.

Ковидные ограничения соединили беспечность и комфорт некоторых с массовым отчаянием, одиночеством и кризисом здравоохранения для большинства, усиливая существующее неравенство и подпитывая кризис политического представительства. В ситуации, когда многие работали в «дырах» [6], в дезинфицированных и джентрифицированных зонах [7], общим чувством становилось онемение. Растущее количество смертей и ужасающая скорость распространения вируса для многих достигли точки кипения именно в повторении одного и того же. Эмоции, сострадание и эмпатия удалились во внутренний заповедник жалкого Я. Во время локдауна вездесущий интернет стал сценой интенсивной интериорности. Дом стал убежищем современной жизни. Кухня стала аудиторией, спальня – одновременно шопинг-моллом, рабочим местом, рестораном и развлекательной зоной.