В поисках истинной России. Провинция в современном националистическом дискурсе

К выводу Ивановой я бы добавила еще одно: роман Харитонова был удостоен Букера в том числе и потому, что интерпретировался уже в контексте иного, более свежего идеологического дискурса – о поисках национальной идеи. Провинциальная философия Милашевича, хоть и не выдержавшая роли опоры для своего создателя, обосновывает значение провинции в дискурсе национализма. С этой точки зрения она одновременно воплощает и критически осмысливает основы современного культурного мифа о провинции. Провинциальная Россия выступает контрастом к деградирующим прозападным столицам – как обитель чистоты и природы, оплот национальных традиций. Все эти черты провинциального мифа нашли отражение в литературных произведениях, фильмах и популярных СМИ последних лет. В целом они отражают атмосферу ностальгии, присущую постсоветской культуре. Провинция тоже стала объектом ностальгии, воплощающей в себе «тоску по замедленным ритмам прошлого, по преемственности, социальной сплоченности и традициям» [Воуш 2001: 16]. Милашевич размышляет о склонности провинции к гиперкомпенсации своей провинциальности, вследствие чего она доводит заимствованные из центра идеи до гротеска, превращая фантазию в реальность и, что еще важнее, возвращая эту реальность миру уже как некую силу, способную породить реальные перемены:

Провинциальная почва питательна для утопии – уж это Милашевич знал. Это от нас приходят мечтатели с растравленными до красноты глазами, со зрачками, устремленными вдаль, это наши виденья носятся над страной и миром, как смутные сны. Другим не до того, они все заняты подручными делами… Но главное, мы, не в пример другим, не задерживаемся на бессильных видениях, а рвемся без промедления их воплотить. И если, говорят нам, для этого не обойтись без переделки самой человеческой природы – что ж, кто-то у нас и над этим готов подумать. У нас и новые люди раньше появятся – надо внимательней посмотреть вокруг… У нас, у нас проклевываются ростки всей грядущей цивилизации [Харитонов 1992].

Нельзя не заметить в размышлениях Милашевича отзвук дискурса «Россия как спаситель». Лучше всего сформулированный в «Пушкинской речи» Достоевского, однако известный задолго до нее образ России как аутсайдера, которому суждено спасти мир, и сопутствующая ему трансформация – в соответствии с логикой ресентимента – отсталости в превосходство проявляется с особой настойчивостью в периоды революционных преобразований. Этот образ весьма актуален для современной патриотической риторики. В «Линиях судьбы», как и во многих современных произведениях, оппозиция «Россия – провинция» заменяет оппозицию «Россия – Запад», однако строится по той же логике: спаситель необходим не Европе, а России, и эта роль отводится провинции. В этом культурном контексте легко понять, чем роман, исследующий историю России через призму провинциального топоса, мог привлечь участников дискурса о национальной идентичности России и ее положении по отношению к Западу.

Роман «Линии судьбы» стал предшественником этого дискурса и независимым исследованием его ключевых вопросов. Читаемый на фоне современных трансформаций провинциального топоса, он демонстрирует подход, при котором они освещают друг друга с разных сторон: поднимает, исследует и, по сути, деконструирует одну за другой идеи, имеющие центральное значение для привилегированного положения провинций в современном российском культурном дискурсе. Харитонов позиционирует провинциальный топос как предмет серьезного размышления, хоть и не высказывается впрямую о тех идеологических вопросах, которые обеспечили провинции столь важную роль в постсоветском стремлении России к экономической независимости, а также к выраженной культурной идентичности и новому, мирному проявлению патриотизма. Роман не только тщательно развивает эти темы, но и обличает их в лучшем случае как идеологически ангажированные, а в худшем – как инструменты самообмана.